3. Сталинизм как система

3.1. Структуры и элементы сталинской системы

Относительно подробное изложение исторического становления различных элементов сталинизма показывает, что он не упал с неба в готовой форме и не был задуман, а потом сознательно реализован Сталиным как целостная система. Он в каком-то смысле был побочным продуктом исторического развития, происходившего в Советской России с целью установления социалистического общества после завоевания политической власти большевиками. Этот побочный продукт возник отчасти по исторической необходимости, а отчасти из случайных обстоятельств, как следствие объективных и субъективных условий и их взаимодействия, опосредованного и реализованного в основном через политику.

Но вследствие этого элементы сталинизма, его организационные, идеологические и теоретические основы всегда возникали вместе с соответствующими политическими, экономическими и общественными процессами социалистического строительства и потому были переплетены с ними и не появлялись в изолированном виде. Они присутствовали и в партии, и в государственном аппарате, и во всей политической системе, поэтому их нелегко распознать и идентифицировать. Таким образом, в течение эволюции, в процессе экономического и общественного преобразования страны в рамках возникающей социалистической общественной системы, в структурах и механизмах партии и государства, словно побочный продукт, возникла и система сталинизма, чьи важнейшие элементы в своём историческом процессе становления были представлены выше.

Она разрасталась словно опухоль, исходя из партийного аппарата, и породила метастазы во всех частях общества. Из-за этой неразделимой взаимосвязи возникает много трудностей и ошибок. Распространённая ошибка состоит в том, что многие просто отождествляют «реальный социализм» со сталинизмом, что ведёт к неправомерной дискредитации существовавших социалистических обществ. Из этого вытекает ещё и та трудность, что сталинизм нигде нельзя найти в чистой форме, так как он может скрыто находиться во всех важных областях социалистического общества. Поэтому мы должны идентифицировать его единичные частицы и элементы путём тщательного анализа, а затем воссоздать его как систему. В этом смысле представленная таким образом система сталинизма со своей структурой и своими элементами, естественно, является абстракцией, но абстракцией полезной и пригодной для лучшего понимания его сущности и его результатов.

В системе сталинизма можно выделить определённые элементы в структурах, формирующих как бы плоскости общественной жизни:

В объективной плоскости общественной жизни мы можем идентифицировать элементы в структурах и механизмах партии и государства, составляющие политическую систему власти, которую можно считать деформацией и извращением нормальных структур и механизмов, с необходимостью возникающих в процессе развития социалистического общества.

В субъективной плоскости имеется, с одной стороны, теория сталинизма с различными своими частями, отчасти состоящими из деформаций и искажений подлинной марксистской теории, отчасти представленными в форме специфических взглядов Сталина на целый ряд вопросов, содержащихся в его произведениях и в целом кратко отображённых в виде «марксизма-ленинизма» в книге «История ВКП(б). Краткий курс», которая являет собой как бы некую энциклопедию сталинизма.

С другой же стороны, в субъективной плоскости присутствует также идеологический компонент, пронизывающий общественное сознание и проявляющийся как особая общественная психология с определёнными стереотипами мышления, чувств и поведения людей.

Эта сформированная сталинизмом общественная психология чрезвычайно важна для понимания способа воздействия сталинизма на его активных сторонников, так же как и вообще на всё население социалистических стран.

3.2. Роль партии в сталинской системе власти

Исходным пунктом и в то же время центральной частью сталинской системы власти является Коммунистическая партия в своём деформированном состоянии, которое известно под названием «партия нового типа». Теория и практика этой партии происходят от самого начала Российской Социал-демократической Рабочей Партии, на чьём II съезде в 1903 году между Лениным и Мартовым возникли разногласия об уставе и организационной структуре партии. Эти разногласия в дальнейшем привели к расколу партии на два течения: большевизм и меньшевизм. Ленин выступал за строго централизованную партию с железной дисциплиной, которая должна была состоять в основном из активных профессиональных революционеров, в то время как Мартов был за более широкую массовую партию, примерно по модели тогдашней германской социал-демократической партии.

Очевидно, что концепция Ленина о партии была сформирована специфическими условиями царской России и требованиями подпольной борьбы, а возможно, также и опытом и традициями революционных народников.

Его идеи о боевой партии, состоящей в основном из профессиональных революционеров, характеризующейся как бы армейской железной дисциплиной и едиными взглядами, описывают скорее идеальное состояние, приспособленное к специфическим условиям подпольной борьбы с царским самодержавием, чем реально существующую партию со значительным числом членов. А в реальности практической политической борьбы такое идеальное состояние вряд ли достижимо; в лучшем случае оно может играть полезную роль на начальном этапе, на котором партия должна сформироваться и организационно укрепиться в чрезвычайных условиях царской власти. Но затем оно даже нежелательно, так как оно может помешать развитию и расширению борьбы партии. Если посмотреть внимательно, то в такой форме оно и не существовало на самом деле в истории большевистской партии.

Живая политическая партия, охватывающая большие слои рабочего класса, не может состоять в основном из профессиональных революционеров, и в ней не может существовать монолитное единство взглядов, не дозволяющее различных точек зрения. Такая партия с железной армейской дисциплиной должна была бы душить самостоятельное мышление, которое, несмотря на общую теоретическую и политическую базу, всегда может привести к разным мнениям.

В этом духе ещё Роза Люксембург критиковала ленинскую концепцию партии, и она в этом, по-видимому, была более права, чем Ленин. Поскольку даже в истории большевистской фракции и партии во все времена происходили дискуссии и зачастую даже острые споры как по теоретическим проблемам, так и по вопросам политической тактики.

И сам Ленин принимал это и при этом обычно находил способы дискуссии и спора, в итоге приводившие к большему единству мнений и к лояльному сотрудничеству, хотя в полемике он, бывало, переходил привычные границы и без необходимости заострял её.

Но в целом нужно констатировать, что между чрезвычайно суровым теоретическим мнением Ленина и его поведением на практике существовало очевидное противоречие, которое он, впрочем, чаще всего пытался решить путём выяснения точек зрения в открытой и свободной дискуссии, чтобы таким образом вместе найти общую позицию для практической деятельности.

Во времена подпольной борьбы эта идея пролетарской партии была скорее интеллектуальной фикцией, чем практической реальностью, в новых же условиях после завоевания политической власти и начала социалистического строительства она должна была стать полностью непригодной, тем более что теперь уже речь шла не о маленькой организации профессиональных революционеров, а о массовой партии, чья деятельность распространялась на все сферы общества и которая должна была нести ответственность за пролетарское государство.

Является фактом то, что это противоречие во время жизни Ленина не было решено ни теоретически, ни практически. Ленин в своём руководстве партией, с одной стороны, смог достичь линии общей практической деятельности при широком участии членов партии в открытых обсуждениях и спорах, благодаря применению методов внутрипартийной демократии, а с другой стороны, в чрезвычайно опасной ситуации при переходе от военного коммунизма к нэпу он был вынужден навязать решение о запрете фракций в партии, дабы не допустить раскола. Но он сразу подчеркнул, что речь идёт о чрезвычайной мере, которую можно будет отменить, когда чрезвычайные обстоятельства будут преодолены.

Такое исходное положение позволяет понять, почему и как Сталин после смерти Ленина смог использовать эту ситуацию для преобразования партии таким образом, что она, сверх своей нормальной роли и функции, могла в то же время стать решающим инструментом его диктаторской системы власти. Всегда находилось достаточно цитат Ленина, которые он мог интерпретировать в духе своих амбиций. При этом в сталинской концепции партии с самого начала ощущался элитарный, отчасти военизированный, отчасти квазирелигиозный элемент.

В 1921 году в статье «О политической стратегии и тактике русских коммунистов» он набросал план структуры партии, который содержал не только армейские аспекты, но и элитаристско-квазирелигиозные. В нём было написано:

«Компартия как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность. Значение старой гвардии внутри этого могучего ордена. Пополнение старой гвардии новыми закалившимися [...] работниками»166.

Интересно, что эта статья 1921 года была опубликована только в 1947 году, при издании сочинений Сталина.

В реализации его идей о партии партийный аппарат, очевидно, играл решающую роль, так как он являлся руководящим ядром. Это постоянно растущий круг людей, полностью занятых решением всех организационных и идеологических проблем партии и руководством её деятельностью. Они составили некую бюрократию, которая была фактически оправдана и необходима для руководства регистрацией членства, для управления партийными финансами, для установления необходимой кадровой политики с помощью введения так называемой «номенклатуры», включающей руководителей всех уровней; она кроме того необходима для организации и контроля за практическим исполнением центральных решений и директив, для ведения пропагандистской работы и т. д. Поэтому существование более или менее бюрократического аппарата также и в партии было неизбежно и само по себе не означало большой опасности при условии уважения принципов внутрипартийной демократии.

Эти принципы требовали выборности ответственных сотрудников аппарата, чтобы они пользовались доверием членов партии, требовали их подотчётности членам партии, требовали возможности критики с стороны членов партии и сменяемости сотрудников аппарата. Аппарат — это служебный инструмент партии, находящийся между руководством и рядовыми членами партии, но он не должен стоять над ними, не должен быть «командным центром» и не имеет права командовать и править партией, а должен помогать организовывать её и выполнять политическую работу. Для того, чтобы он функционировал таким образом, должны строго соблюдаться правила внутрипартийной демократии и должен применяться принцип демократического централизма, так, чтобы обе стороны этого противоречивого единства имели свои права. Это означает, что «линия партии» и основывающиеся на ней решения и директивы должны не просто диктоваться сверху, а вырабатываться в процессе обсуждения, охватывающего всю партию, что затем, после демократического принятия, эта линия должна быть обязательной для практической работы всех членов партии, но в то же время должно оставаться гарантированным право на постоянную и в том числе критическую оценку результатов и на необходимую для этого дискуссию.

Если проследить съезды и конференции РКП(б) в то время, когда Ленин руководил партией, то легко заметить, что более-менее так и происходило даже в самых нелёгких условиях и обстоятельствах.

Но это в корне изменилось после смерти Ленина. Сталин на XI съезде в 1922 году, ещё под руководством Ленина, был избран на пост генерального секретаря, причём секретарь со своим аппаратом недвусмысленно считался органом, подчинённым Политбюро и Центральному Комитету.

Обстоятельства, возникавшие после смерти Ленина — борьба претендентов за то, чтобы стать его преемником, установление «тройки» Зиновьев-Каменев-Сталин с целью отстранить Троцкого от руководства, — привели к тому, что Сталин довольно скоро получил неограниченную и неконтролируемую власть над бюрократическим аппаратом партии, подобрал его кадры и организовал его так, чтобы он мог создавать себе растущий «бастион».

Наиболее влиятельные деятели, Зиновьев и Каменев, занятые интригами своей фракционной борьбы против Троцкого, полностью оставили Сталину власть над организационным центром партии, в то же время позволив тому втянуть себя в подлости и при этом использовать незаконные и неуставные методы и средства против Троцкого и оппозиции, притом попав в растущую зависимость от Сталина. Из-за этого они позднее почти не могли эффективно сопротивляться ему, даже когда уже не одобряли его действий. Когда они полностью осознали, во что ввязались, было уже слишком поздно, так как власть Сталина не только над партийным аппаратом, но и надо всей партией к тому времени настолько возросла, что они уже не могли ничего изменить.

Сталин по сути всегда повторял теоретические положения Ленина о партии, используя подходящие цитаты и всегда интерпретируя их в своих прагматических целях. Уже на похоронах Ленина было заметно, как он несколько раз пытался превознести партию.

«Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии»167.

Он особенно любил сравнение партии с армией, так как военная иерархия и военная дисциплина были атрибутами, которые весьма благоприятствовали его намерениям. Иногда он даже представлял организационное построение партии непосредственно в военных категориях и отделял в партии главный штаб, генералитет, офицерство и унтер-офицерство от рядовых168.

Но в структурированной таким образом партии принцип демократического централизма, официально являвшийся организационным принципом, может действовать на практике лишь как диктаторский централизм с армейской системой командования, так как при этом существует лишь цепочка подчинения сверху вниз. Таким образом, этот принцип был деформирован, он служил уже только фасадом и вывеской, так как живое противоречие между централизмом и демократией было из него удалено. Принцип демократического централизма включает форму внутрипартийной демократии, позволяющую вырабатывать и определять программные базовые решения и «партийную линию» так, чтобы было гарантировано широкое сотрудничество членов партии в первичных организациях, так, чтобы существовала линия решений, идущая снизу доверху. Внутрипартийная демократия, таким образом, должна иметь две линии, направленные в противоположные стороны, она должна гарантировать, чтобы центральные решения и директивы устанавливались в демократическом процессе снизу вверх, чтобы они могли быть сформулированы центром, но при этом она должна также гарантировать, чтобы они исполнялись сверху вниз и проводились в жизнь единообразно, причём чтобы в их практической реализации их в то же время можно было проверять, критиковать и при необходимости исправлять. Эти противоречивые процессы должны происходить постоянно, чтобы партия могла действовать как единое целое и эффективно. Это также является основным условием для того, чтобы члены партии в своих организациях при выполнении решений и директив действовали активно, самостоятельно и сознательно и могли проводить «линию партии» в различных областях общественной жизни, а не были бы простыми исполнителями приказов. Только последовательное поддержание и проведение в жизнь демократического централизма в этом диалектическом смысле как противоречивого единства противоположностей может не позволить деятельности необходимого бюрократического аппарата в партии превратиться в бюрократическое правление и привести к установлению бюрократизма, который ставит себя над партией и командует ей.

Но именно такое превращение было осуществлено Сталиным уже при занятии поста генерального секретаря, когда он, получив власть над уже давно существовавшим более-менее бюрократическим партаппаратом, целенаправленно превратил его в свой центр власти, уже не подчинявшийся демократическому контролю. После того как с помощью Зиновьева и Каменева он победил оппозицию Троцкого, прежде всего боровшегося за соблюдение внутрипартийной демократии, он смог усилить свою власть над партаппаратом настолько, что фактически получил роль единственного партийного вождя, поставил на посты руководящих органов — Политбюро и Центрального Комитета — своих преданных сторонников, а также смог отстранить Зиновьева и Каменева, когда те стали сопротивляться его курсу. Таким образом он мог практически в одиночку определять «линию партии» и в то же время сделать её инструментом подчинения своей власти.

После того как вместе с Бухариным, Рыковым и Томским были устранены последние члены ленинского Политбюро, Сталин смог занять ведущие органы почти исключительно своими сторонниками. Однако на XVII съезде в 1934 году проявилось неожиданное сопротивление, когда примерно четверть делегатов при выборах Центрального Комитета проголосовала против Сталина. Следствием этого очевидного протеста против его диктаторского правления над партией было то, что убийство Кирова, произошедшее вскоре после съезда при весьма загадочных обстоятельствах, было использовано им как предлог для «чистки» партии террористическими методами от возможных противников и критиков его практики правления, и таким образом для полного подчинения её своей диктаторской власти.

Для этого он пользовался и в широком масштабе злоупотреблял органами государственной безопасности, сделав их — прежде всего им же назначенных руководителей, таких как Ягода, Ежов и Берия — соучастниками своих оргий террора и истребления. Их жертвами стали более 80 процентов делегатов XVII съезда, так как в каждом делегате он предполагал возможного противника, и к тому же большинство членов Центрального Комитета, избранных на этом съезде, было арестовано и расстреляно в качестве якобы «врагов народа».

Позже ни Политбюро, ни Центральный Комитет не играли самостоятельной роли в политике партии, они по большей части служили лишь фасадом и органом для одобрения решений. Регулярные заседания теперь уже происходили редко, а потом и вовсе прекратились. Когда Сталин устно или письменно заявлял: «Центральный Комитет считает», это обычно означало, что так считает он сам, а Политбюро и Центральный Комитет, чаще всего даже не спрошенные заранее, потом соглашались. Сталин всё более автократично отождествлял себя с партией, по известному из истории выражению французского короля Людовика XIV: «Государство — это я». Сталин так же мог бы сказать: «Партия — это я», что выражалось и в многочисленных славословиях растущего культа личности, согласно которым он был не только «великим и гениальным вождём», но и «мудростью и волей партии». Чем была бы партия без Сталина? Это мнение постоянно укреплялось в слоях работников и членов партии по мере роста культа личности.

Другой стороной этой сталинистской деформации и перерождения партии было то, что за кулисами публично демонстрируемой силы, единства и крепости активность членов партии и партийных организаций всё более парализовалась, и они пассивно принимали ситуацию в обществе, хотя она во многом не соответствовала нуждам и принципам социалистического общества. Критическое обсуждение основных вопросов политики или тем более критика решений руководства и социальных условий на партийных собраниях были уже невозможны, поскольку очень быстро можно было получить обвинение в «троцкизме». Но самостоятельная деятельность и сознание ответственности могут развиваться только в среде внутрипартийной демократии, а не в подавляющей командной системе, в которой инструкции начальства не допускают критики.

Очевидно, эта сталинская концепция партии не была преодолена и после XX съезда в 1956 году, так как произошла лишь половинчатая десталинизация, которая после прихода к власти Брежнева была прекращена и уступила место умеренной ресталинизации. Как рассказывала многолетняя сотрудница Центрального Комитета, структура центрального партаппарата, созданная Сталиным, сохранилась без изменений, причём Общий отдел был важнейшим центром принятия решений и давал инструкции партийным органам республик и областей даже независимо от секретарей Центрального Комитета и не информируя их169.

Этим также объясняется то, что когда на последней фазе существования КПСС Горбачёв пытался преобразовать партийный аппарат, эта попытка встретила вязкое сопротивление, в то время как ускорялся процесс идеологического распада. Он подпитывался из разных источников: после того, как Горбачёв стал генеральным секретарём, он пытался политикой так называемой перестройки преодолеть парализующий застой, в частности, путём дальнейшей деконструкции сталинизма, что при существовавшем составе Политбюро оказалось весьма затруднительным и приводило к постоянным спорам, в результате которых всё больше побеждали социал-реформистские и антисоциалистические взгляды и стремления. Необходимое возобновление критики Сталина и его политики было неуверенным и настолько же неквалифицированным, как и выступление Хрущёва на XX съезде. Оно не внесло ясности в оценку прошлого социализма в Советском Союзе, а открыло шлюзы накопившемуся слепому антисталинизму, который вскоре превратился в открытый антикоммунизм.

Политика так называемой гласности допустила безудержную клевету и дискредитацию социалистического общества в Советском Союзе и социализма вообще, благодаря чему общественное сознание населения систематически деформировалось, разрушалось и становилось объектом манипуляции в антисоциалистическом духе. Споры внутри руководства партии между крылом, руководимым Яковлевым, которое всё больше склонялось к социал-демократическим позициям, и крылом, которое представлял Лигачёв, стремившимся к преобразованиям системы с целью модернизации и сохранения социализма, не привели к положительному результату, видимо, ещё и потому, что Горбачёв занял колеблющуюся позицию и позволил, чтобы эти споры в средствах массовой информации были представлены в совершенно искажённом виде как борьба между сталинизмом и антисталинизмом.

Это ускорило идеологическое перерождение, дезорганизовало партийные организации и парализовало их деятельность.

Очень часто недостаточные марксистские знания принимавших решения функционеров во всех слоях партии и общества — вследствие долгого господства сталинского «марксизма-ленинизма» — привели многих в их попытках отойти от примитивных схематических догм сталинизма к уходу от марксизма и принятию социал-реформистских концепций, связанных с иллюзиями о буржуазной демократии и о свободной рыночной экономике. Так партия, всегда называвшая себя «славной партией Ленина», в критическое время распада Советского Союза оказалась неспособной защитить достижения Октябрьской революции и социализма. В конце концов она без сопротивления позволила запретить себя ренегату Ельцину и объявить себя распущенной Горбачёвым.

Таким образом, к сожалению, осуществились прогнозы Троцкого, считавшего ещё десятки лет назад, что партия, превращённая Сталиным в переродившийся и деформированный аппарат диктаторской системы власти, в конце концов может погибнуть или даже стать инструментом контрреволюции, если не удастся убрать сталинистское руководство. Фактически произошло и то, и это. Партия не только развалилась, но ещё и её многочисленные высшие представители встали у руля «мирной контрреволюции». Они превратились в социал-демократов, националистов или буржуазных демократов, приняли православие или ислам ради сохранения своего влиятельного положения на новой идеологической базе, или же преступно отхватили большие куски народного богатства, чтобы попасть в класс новой буржуазии.

3.3. Государство диктатуры пролетариата

Наряду с Коммунистической партией центральную часть сталинистской системы власти в советской модели социализма составляло пролетарское государство со своими механизмами в их деформированном состоянии. Но в отношении места и роли государства в социалистическом обществе существует ряд заблуждений, недоразумений и намеренных искажений, которые зачастую приводят к неправомерному отождествлению государства диктатуры пролетариата со сталинизмом и его диктаторской системой власти.

По взглядам Маркса, переход от капитализма к высшей общественной формации может осуществиться лишь благодаря тому, что рабочий класс в союзе с другими трудящимися слоями завоёвывает политическую власть, что — кроме исключительных случаев — происходит путём политической и социальной революции. Она ликвидирует прежний буржуазный государственный аппарат, так как он воплощает собой и проводит в жизнь экономическую и политическую диктатуру буржуазии, независимо от того, в какой государственной форме та существует.

В этом контексте не играет существенной роли, является ли это буржуазное государство конституционной монархией, или парламентской демократической республикой, или военной диктатурой, так как это лишь различные формы государства, чьё внутреннее классовое содержание всегда является экономической и политической диктатурой правящей буржуазии. Это, конечно, не означает, что эти различные буржуазные формы государства равноценны и что различия между ними не заслуживают внимания. Но не нужно строить иллюзий об их классовом характере.

Ленин вновь разработал эту основную идею марксовой концепции государства и революции в своей книге «Государство и революция» перед Октябрьской революцией, так как в тогдашних партиях социал-демократии существовала сильная тенденция приглушить эту концепцию и распространять иллюзию, что для достижения социализма достаточно углубить и расширить нейтрально понимаемую политическую демократию.

Маркс, а затем Ленин, наоборот, однозначно считали, что необходимо уничтожить буржуазное государство в любой форме, так как оно является диктатурой буржуазии. Оно должно быть заменено новым государством рабочего класса, которое они, по аналогии с диктатурой буржуазии, называли «диктатура пролетариата», чтобы охарактеризовать его новое классовое содержание. Итак, во-первых, сам факт существования такого государства диктатуры пролетариата после социалистической революции не имеет ничего общего со сталинизмом. Поскольку это новое государство необходимо в любом случае, так как только с его помощью и его средствами власти, в том числе принуждением, обеспеченным новыми законами, можно сломать экономическую власть правившей ранее буржуазии путём экспроприации важнейших средств производства и банков и передачи их в общественную (государственную) собственность и начать построение социалистического способа производства и социалистического общества.

Такое государство необходимо на весь более или менее долгий переходный период от капитализма к социализму, а также и в течение социалистической фазы новой общественной формации170, поскольку преобразование общества сильно связано с экономическими, общественными и политическими отношениями различных классов и слоёв общества, а их можно регулировать лишь политическими и правовыми средствами государства — не говоря уже о том, что становящееся социалистическое государство, естественно, нуждается в органах безопасности, способных гарантировать его внутреннюю и внешнюю защиту, как бы они ни назывались: охрана государства, государственная безопасность или защита конституции.

Если удаётся укрепить революционную власть и начать построение социалистического общества, то этому новому обществу нужны не только общегосударственная администрация, новая правовая система и новая конституция. Для регулирования, планирования и руководства этими сложными процессами ему нужна ещё и демократическая социалистическая система власти. Она состоит из демократически избираемого народного представительства (парламента, национальной ассамблеи, народной палаты, совета), которое как законодательный орган единственное имеет право создавать законы, из правительства как исполнительного органа, и кроме того из юридической системы и других государственных учреждений, без которых не может функционировать и социалистическое общество.

Для реализации своих социальных и культурных гуманистических целей это общество нуждается в экономическом развитии, укрепляющем рост его богатства и благосостояния, а такое эффективное и целенаправленное развитие невозможно при свободной игре рыночных сил, оно возможно лишь с помощью плановой экономики, ориентированной на эти нужды. Центральные плановые и управляющие органы экономики поэтому тоже необходимы, совершенно независимо от того, как центральное планирование основных направлений экономики соотносится с самостоятельностью предприятий и как именно формируется соотношение плана и рынка, поскольку это возможно в разных формах.

Предположение, что социалистическое государство станет излишним и может отмереть ещё до окончательного установления социалистического общества, до преодоления всяческих классовых различий и до ликвидации классов — это наивная утопия, так как в новом обществе сначала необходимо создать реальные условия для того, чтобы общественные отношения потеряли свой политический характер и чтобы регулирование общественных дел могло происходить как демократическое самоуправление без необходимости власти и доминирования. Но классовые различия в обществе и сами классы невозможно отменить декретом, а только постепенным преобразованием их экономических условий существования, и именно это составляет предпосылку планового развития производительных сил и производственных условий социализма.

Ещё одно заблуждение состоит в том, что новому социалистическому государству, поскольку его называют «диктатура пролетариата», ошибочно приписывают, что оно поэтому является противоположностью демократии и из-за этого его механизмы функционирования могут действовать не иначе как антидемократично и диктаторски. Естественно, это заблуждение постоянно распространяется всеми противниками социализма с целью запутать политическое мышление. Буржуазное государство в своём классовом содержании тоже остаётся диктатурой экономически и политически правящей буржуазии (конкретнее: крупного капитала, организованного в банках и концернах), и оно экономически основывается на собственности на все важнейшие средства производства и на эксплуатации рабочих и всех зависимых трудящихся; однако эта диктатура и эта гегемония осуществляется в весьма различных формах.

Формой, привычной в Европе и Северной Америке в новое время, является парламентская демократическая республика, имеющая для правящего класса то преимущество перед другими формами (такими как военная диктатура или фашизм), что она маскирует истинные отношения власти под формальной политической демократией и в то же время даёт возможность приглушать многие общественные противоречия и конфликты между капиталом и трудом, канализировать их в умеренные формы и управлять ими так, чтобы сохранялась определённая степень общественного мира и чтобы общество не сотрясала и не разрывала постоянно острая классовая борьба. Для рабочего класса эта форма государства имеет то преимущество, что она своими демократическими правами и свободами даёт политическим партиям и профсоюзам гораздо больше возможностей бороться за интересы трудящихся, а также добиваться определённых улучшений.

Но и в форме парламентской демократической республики государство остаётся по своему классовому содержанию диктатурой крупного капитала и не может быть преодолено только расширением политической демократии, как считают сторонники реформизма. Предположение, что можно таким образом сохранить «хорошие стороны» капитализма и ликвидировать только его «плохие стороны» или хотя бы уменьшить их и так достигнуть «превращения» капитализма в социализм — это в лучшем случае наивная иллюзия, в худшем же — намеренное введение в заблуждение и обман рабочего класса.

Социалистическое государство диктатуры пролетариата только в результате определённой трансформации и деформации его принципов стало инструментом и составной частью сталинской системы власти, так как по своей настоящей сути оно должно было быть гораздо более демократичным, чем формальная буржуазная демократия, поскольку оно не ограничивает демократические принципы только областью политики, а может применять их и в материальной сфере экономики и социальной политики. По выражению Ленина, социалистическая демократия должна быть в сто раз демократичнее, чем формальная буржуазная демократия (это «в сто раз», конечно, не надо понимать буквально). Благодаря государству диктатуры пролетариата, власти огромного большинства над ничтожным меньшинством, существует возможность не только сохранить унаследованные цивилизационные и культурные достижения буржуазной демократии и буржуазного общества, но и расширять и углублять их, хотя это и не сразу и не во всех отношениях возможно в начале социалистического развития. Но после укрепления новой власти этот процесс должен шаг за шагом всё больше углублять социалистическую демократию.

Однако развитие новой государственной системы в Советском Союзе пошло так, что оно очень мало соответствовало этой цели. На то были большей частью объективные причины. Первая причина состояла в том, что в отсталой царской России с её самодержавным абсолютистским правлением не существовало какого-либо серьёзного демократического опыта и традиций, а за немногие месяцы февральской революции до Октябрьской революции они возникли только в зародыше. Наибольшим демократическим достижением этого революционного периода было самопроизвольное возникновение советов (рабочих, солдатских и крестьянских депутатов), которые появились уже как демократически легитимная власть против буржуазного временного правительства. Эти советы в процессе социалистической Октябрьской революции стали революционными органами власти, ознаменовавшими демократический характер и образ действий нового государства. Но прежде чем новая советская демократия смогла укрепиться как форма советского государства, гражданская война, развязанная контрреволюцией, и военная интервенция империалистических держав начали уничтожать революционную власть советов. Вторая объективная причина прекращения начавшегося развития демократических советов состоит в условиях и требованиях гражданской войны, когда стоял вопрос, быть или не быть советской власти вообще.

Война неизбежно привела к чрезвычайной концентрации и централизации власти и принятия решений в преимущественно по-армейски функционирующей командной системе, из-за чего уже существовавшие ростки демократического развития были задушены. Для мобилизации всех сил и ресурсов страны, промышленности и сельского хозяйства ради победы было необходимо создать строго централизованную административную систему, в которой едва ли были возможны демократические процедуры. А быстрое построение государственного административного аппарата стало возможно только благодаря тому, что большая часть бывших чиновников и служащих царской государственной бюрократии была вновь взята на службу, из-за чего возникавший теперь государственный аппарат неизбежно должен был перенять заметные бюрократические черты. Третья причина, вызвавшая в последующее время определённую деформацию советской государственной власти, состоит в том, что сразу после революции, а ещё сильнее во время гражданской войны, руководство партии и государства настолько слилось, что Политбюро партии и ядро советского правительства были фактически тождественны.

Хотя такое положение было тогда более или менее неизбежно (как из личных, так и из фактических соображений), в результате возникла совершенно особая с государственно-юридической точки зрения система власти, в которой не существовало чёткого разделения полномочий.

Отношения между партией и государством и в дальнейшем никогда не были полностью прояснены, ни теоретически, ни практически, хотя Ленин уже осознавал эту проблему и обдумывал разграничение полномочий. Некоторые члены первого Политбюро, например Зиновьев и Каменев, заявили совершенно открыто, что диктатура пролетариата фактически тождественна диктатуре Коммунистической партии; но Сталин тогда возразил против этого, заявив, что они не тождественны, а из «ведущей роли партии» следует, что партия осуществляет диктатуру пролетариата через государство и другие «приводные ремни» от имени и по поручению пролетариата.

Но в этой дискуссии Сталина интересовали не столько факты, сколько собственная цель — найти пункты для критики Зиновьева и Каменева, от которых он хотел отмежеваться после того, как они помогли ему отстранить Троцкого. Поэтому он упрекнул Каменева в «теоретической беззаботности»171, хотя этот упрёк в его устах звучал малоубедительно. Дальнейшее развитие Советского Союза привело к тому, что диктатура, руководимая и осуществляемая партией под завесой официальных формулировок, всё более превращалась в диктатуру узкого Политбюро партии и в конце концов в диктатуру генерального секретаря.

Ещё одной объективной причиной того, что в молодом Советском Союзе так трудно было создать демократическую систему, была власть долгой традиции абсолютного самодержавия. Большинство российского населения привыкло к полувоенному командному стилю руководства и приспособилось к нему с помощью соответствующей веры в начальство и духа подчинения. Такое отношение к начальству также послужило благоприятным условием для расширения и принятия сталинистских форм руководства и применения власти.

После того, как Сталин в качестве генерального секретаря получил власть надо всем партийным аппаратом, он мог также принимать решения о личном составе ведущих работников государственного аппарата, в первую очередь наркомов и их заместителей. Так он смог с помощью «руководящей роли партии» на практике руководить и правительством. Настоящая правительственная власть была у Политбюро, которое принимало важнейшие решения, в то время как правительство теперь имело своей задачей практическое исполнение решений, директив и инструкций Политбюро. Наконец Сталин занял и пост председателя Совета Народных Комиссаров и таким образом формально объединил высшие партийный и государственный посты.

Функция законодательной власти, которую формально имел Верховный Совет, состояла в том, чтобы придавать решениям и инструкциям форму закона. Следствием такого положения стало то, что Центральный Комитет партии для реализации своей «руководящей роли» в своей структуре тоже приспособился к структуре и задачам правительства, так что параллельно каждому важному наркомату (позже министерству) существовали отделы Центрального Комитета, причём заведующий отделом ЦК по отношению к наркому или министру считался вышестоящим. Аналогичные отношения установились также и в республиках, автономиях, областях и районах, так что их советы на практике руководились соответствующими партийными органами, что было лишь поверхностно завуалировано формальными ничего не значащими демократическими процедурами. Так и произошло, что механизмы этой политической системы реализовались не в демократической, а в диктаторски-авторитарной форме.

Поэтому необходимо отметить, что эта политическая система была весьма противоречива и приводила к столь же противоречивым результатам. В том, что действия государства, на основе государственной собственности на средства производства, были направлены на построение экономических основ и социальных структур социалистического общества, на внедрение социалистических принципов во все области общественной жизни, на развитие культуры и просвещения таким образом, чтобы все трудящиеся получили возможность получить образование и культуру, это государство играло объективно прогрессивную роль.

Но эта прогрессивность была заметно ограничена, так как диктаторский способ функционирования этого государства в то же время тормозил инициативу и ответственность рабочего класса и всех трудящихся, подавлял их демократические права на участие в принятии решений и таким образом мешал прогрессивному развитию, а некоторыми политическими решениями отчасти и вёл в неверном направлении. Таким образом, это государство играло в то же самое время и отрицательную, тормозящую роль, поскольку оно препятствовало развитию социалистического общества и деформировало его.

Наиболее негативное воздействие этот двуликий Янус сталинского деформированного государства диктатуры пролетариата оказывал чрезмерным насилием, применявшимся для реализации и ускорения общественных преобразований. Вообще, отношение к насилию и принуждению, противоречащее социалистическим принципам, — характерная черта сталинской системы власти. В то время как Маркс через обобщение исторического опыта пришёл к выводу, что революционное насилие — повивальная бабка всякой общественной формации, беременной новым, сталинизм довёл это до крайности, превратив в неверное утверждение, что насилие не только повивальная бабка для нового общества, но и его создатель и двигатель его развития.

Важнейшие процессы развития при строительстве социалистического общества — это не просто экономический, технический и культурный прогресс, они затрагивают и серьёзно изменяют жизнь и труд, мышление и поведение большинства людей. Они происходят успешно лишь при том условии, если при этом учитываются интересы затрагиваемых людей, если они привлекаются на социалистический путь убеждением и примером, а не гонятся к прогрессу административным давлением, принудительными мерами и применением насилия. Социолог Вернер Хофманн назвал сталинизм за его принудительные методы и чрезмерное применение насилия для ускорения общественных процессов развития «воспитательной диктатурой»172.

Это не совсем неверно, но это нельзя использовать в духе оправдания насилия и принуждения. Хотя без сомнения верно то, что прежняя отсталость царской России и связанные с этим формы правления и образы мысли и поведения населения сделали привычными такие методы ускорения исторического прогресса — можно вспомнить Петра Первого и то, что Сталин и сам предпочитал эту страницу русской истории, — однако нет причин для приукрашивания этой деформации теории марксизма и политики социализма, так как достигнутый таким образом прогресс был куплен ценой больших жертв и социальных потерь, которые вовсе не были необходимы. Кроме того, они означают игнорирование и искажение соотношения между целью и средством, необходимое для социализма. Социализм стремится к более высокой ступени гуманности и гуманизма, этой цели должны соответствовать и средства его политики, которыми эта цель должна достигаться. Происходя из антагонистического классового общества с его насильственными методами, социализм, по крайней мере в своей начальной фазе, может лишь частично преуспеть в этом, но в течение своего дальнейшего развития он должен быть связан также и с гуманизацией средств социалистической политики. Политика, применяющая антигуманные средства ради достижения гуманистического общества в далёком будущем, искажает диалектику цели и средства и таким образом разрушает её социалистический характер.

С чрезмерным применением насилия неразрывно связана ещё одна характерная черта сталинской системы власти, а именно существование и работа чрезмерно большого и неконтролируемого аппарата безопасности, обладающего особыми полномочиями, превратившими беззаконие в закон его деятельности. Совершенно ясно, что и социалистическое государство нуждается в действенном аппарате безопасности, чтобы обеспечить свою внутреннюю и внешнюю защиту. Это верно не только для времени сразу после завоевания политической власти, когда контрреволюционные попытки свергнутых эксплуататорских классов ликвидировать революционную власть составляли наибольшую опасность, но и для более поздних этапов, когда главным образом империалистические державы всячески пытались помешать развитию социализма, замедлить его и нанести ему урон.

Поэтому молодая советская власть, поначалу в основном терпимо относившаяся к внутренним враждебным силам, была вынуждена создать ЧК (Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией), когда реакция перешла к методам террора и убийств. В этом чрезвычайном обострении классовой борьбы большевики под руководством Ленина, который сам уже стал жертвой покушения, ответили на «белый террор» «красным террором», чтобы отомстить контрреволюционерам. Это была вынужденная ответная мера для срочной самозащиты, которая после укрепления советской власти потеряла свою необходимость, как недвусмысленно пояснял Ленин. Социализм, как он сказал, строится не террором, а организованной работой миллионных масс. Если не учитывать возможные ошибки более поздней ЧК, которая тогда была преобразована в ГПУ, то был довольно долгий период, в течение которого она работала более-менее ответственно. Только после постепенного формирования сталинской системы власти Сталин втянул её в противозаконную практику и махинации и всё более превращал её в инструмент своей политики власти и насилия.

Поворотным пунктом, видимо, можно считать загадочное убийство Кирова, так как сразу после него ОГПУ по указанию Сталина получило чрезвычайные полномочия, позволявшие ему самостоятельно проводить аресты, следствия и сразу расстреливать приговорённых. Руководитель ОГПУ Ягода стал соучастником Сталина, выполнявшим приказанные ему преступные действия — но он к тому же знал, кто именно отдавал приказы. После того как он несколько лет служил Сталину в террористическом преследовании и уничтожении оппозиционных коммунистов, он был отстранён, поскольку ОГПУ, по мнению Сталина, было слишком мягким при раскрытии дальнейших «троцкистских и зиновьевских врагов народа» и опаздывало по меньшей мере на четыре года. Через два года этот свидетель и соучастник был расстрелян как якобы «троцкистский агент», и тогда же преступления Сталина были приписаны ему. На посту руководителя ОГПУ его сменил Ежов, позже за свои заслуги назначенный генеральным комиссаром госбезопасности, а затем расстрелянный так же, как и его предшественник.

В это время состоялись террористические Московские процессы, на которых было истреблено большинство старого поколения ведущих большевиков, и тогда же огромное число якобы врагов народа было арестовано и приговорено к расстрелу или к долгим срокам в лагерях. Эти переродившиеся органы безопасности по указаниям Сталина, которые он чаще всего самовластно называл директивами и решениями Политбюро или Центрального Комитета, могли действовать как им угодно, арестовывать, обвинять и выносить приговоры, невзирая на право и закон. Так Сталин создал как часть своего аппарата власти политико-идеологический механизм подавления, подчинявшийся лишь его указаниям. В Ежове как наркоме внутренних дел и генеральном комиссаре госбезопасности, в Вышинском как генеральном прокуроре и в Ульрихе как председателе Военной коллегии Верховного Суда он имел абсолютно послушных помощников в своих преступлениях, вызванных различными и трудно понимаемыми мотивами.

Трудно понять, какие мотивы двигали Сталиным, когда он предал смерти столь большое количество членов Политбюро, Центрального Комитета, советского правительства, военного руководства, экономического руководства, верных социалистическому проекту и по большей части обладавших способностями. Утверждение Хрущёва в его закрытом докладе, что Сталин делал всё это по своему твёрдому убеждению, что это необходимо для победы социализма, и что в этом состояла его трагедия, — скорее попытка оправдания173, так как в этом недвусмысленно слышалась и его собственная невысказанная ответственность.

То, что Молотов даже в преклонном возрасте настаивал, что несмотря на то, что были и безвинно осуждённые, «чистки» были необходимы для ликвидации «пятой колонны» иностранных агентов, было уже лишь упрямым оправданием преступлений, в которых он сам по большей части принимал участие. Поскольку к нынешнему времени стало доступно большое количество «расстрельных списков» из министерства внутренних дел — документов из того времени, когда Ежов и Ульрих подавали Сталину смертные приговоры от десятков до сотен жертв. Он подписывал их все лично, чаще всего в сопровождении подписей Молотова, Кагановича и Ворошилова, в некоторых случаях Хрущёва и Микояна.

Сталин нёс тогда главную ответственность, так как он решал о жизни и смерти, остальные лишь соглашались с ним, причём в особенности Ворошилов увековечил себя довольно примитивными примечаниями.

Что могло быть мотивом Сталина? Было ли это его чрезмерно преувеличенное недоверие ко всем, так как он не верил никому, заставлял за всеми наблюдать, был информирован о всяком разговоре, в котором его ближайшие сотрудники принимали участие без него. Часто он проверял их безусловную верность, например, когда он предложил свою отставку, чтобы проверить, как каждый конкретный человек отнесётся к этому предложению. Жену своего верного сторонника Молотова, Полину Жемчужину, которая была членом Совета Народных Комиссаров, в 1938 году он заставил сместить и поставить на более низкую должность, возможно потому, что она была для него слишком самостоятельна, а может быть, и чтобы унизить Молотова, или по обоим причинам; а в 1948 году он велел арестовать её за её активность в «Еврейском антифашистском комитете» и потребовал от Молотова развестись с ней. Тот даже не осмелился спросить, жива ли ещё его жена, из-за чего он до смерти Сталина ничего не знал о её дальнейшей судьбе.

Даже на первом пленуме ЦК, избранного XIX съездом в 1952 году, Сталин нападал на Молотова за то, что тот, по его словам, любит свою жену больше, чем Политбюро, хотя Молотов и тогда ещё не знал, жива ли она вообще. Только Берия через несколько дней после смерти Сталина освободил её.

Наряду с преувеличенной недоверчивостью, как возможный мотив преступных действий Сталина рассматривалась его необузданная мстительность. Бесспорно, жестокая мстительность была характерной чертой Сталина, которую некоторые хотят объяснить его полу-азиатской средой, в которой до сих пор ещё привычна кровная месть. Без сомнения, Сталин был очень злопамятен. Тот, кто когда-либо шёл против его интересов, кто сопротивлялся ему, кто осмеливался противоречить ему, тот чаще всего не мог рассчитывать на его забывчивость, поскольку он имел феноменальную память, и в исполнении своих планов мести Сталин действовал систематически, с большим терпением и дальним расчётом, до тех пор, пока заключительный акт не был достаточно подготовлен.

Чем же объяснить смещение и физическое уничтожение столь большого числа членов руководящей элиты партии, государства, экономики, армии? Должно же было быть ясно, что такое кровопролитие объективно означает огромное ослабление партии, общества, Красной Армии, а тем самым и обороноспособности страны. Если высшее руководство армии было уничтожено, сорок тысяч командиров были арестованы, так что командование было деморализовано и полностью растеряно, то это должно было иметь катастрофические последствия, поскольку вновь назначенные командиры чаще всего были не старше 35 лет и обладали недостаточным опытом. Какие мотивы мог иметь Сталин, которые были для него важнее, чем ожидавшиеся потери?

Если мы хотим понять, почему была запущена столь обширная машина террора и почему она была направлена прежде всего против людей такого рода, то мы не можем обойти стороной весьма специфичные интересы Сталина, которые для него лично были столь важны, что он, очевидно, поставил их выше всех объективных интересов социализма.

«Кому выгодно?» — всегда полезный вопрос в таких случаях. Почему Сталин в то время был так чрезвычайно заинтересован в ликвидации именно старых большевиков из времён Ленина, бывших членами партии ещё до Первой мировой войны и сыгравших решающую роль в Октябрьской революции и в гражданской войне? Он ведь к тому времени пришёл к вершине власти; все оппозиционные силы были уничтожены, «разбиты» или «ликвидированы», как он предпочитал говорить. Культ его личности уже полностью процветал. Почему же надо было действовать столь жестоко?

Проблема, которую он, видимо, не мог решить иначе, состояла в том, что эти старые большевики знали реальное место и роль Сталина в истории партии, они были участниками и свидетелями Октябрьской революции. Они знали, что Ленин и Троцкий были ведущими и решающими лидерами, в то время как Сталин в целом играл гораздо более скромную роль. Они знали, что на многочисленных мероприятиях и митингах не Сталин выступал как зажигательный оратор для привлечения масс рабочих и солдат к большевикам и к их политике, поскольку Сталин не был оратором, способным на это. Он писал статьи в «Правде», которые уже из-за своего деревянного стиля никого не могли зажечь, и занимался организационными работами в партии, кроме того, ему было поручено поддерживать связь с Лениным, вынужденным скрываться из-за преследований.

Это тоже было нужной работой для революции, которую не стоит недооценивать, но она находилась на другом уровне. Выдающимися ораторами в решающих событиях были прежде всего Троцкий, Зиновьев и Луначарский, что знал каждый, кто занимался революционной работой в Петрограде. Хотя Сталин позже нашёл резолюцию ЦК о создании военного комитета партии, чьим членом среди прочих был он, а не Троцкий — как он с торжеством объявил — оставался известным факт, что этот комитет предназначался для поддержки Военно-революционного комитета под руководством Троцкого как председателя Петроградского совета, но в спешке борьбы этот партийный комитет, о котором было принято решение, вообще так и не был создан и не начал работать. Только некоторые его члены, главным образом Свердлов, Бубнов и Урицкий, присоединились к Военно-революционному комитету и активно поддерживали его, но Сталина среди них не было.

Вопреки всем позднейшим стараниям не удалось установить, что именно делал Сталин в решающие дни 24 и 25 октября, так как он даже не присутствовал на заседании ЦК утром 25 октября в Смольном. Дойчер замечает по этому поводу в своей биографии Сталина:

«Не находится убедительного объяснения его воздержанию или бездеятельности в главном штабе восстания. Факт, что он вёл себя так, странен, но неопровержим»174.

Вооружённое восстание смогло стать таким успешным, потому что полки Временного правительства, расположенные в Петрограде, отказались подчиняться, перешли под командование Военно-революционного комитета Петроградского Совета и выполняли его приказы.

Сталин в любом случае не имел ничего общего с теми событиями, которые он сам в соответствии с фактами описал в «Правде» в своей статье «Октябрьский переворот», посвящённой первой годовщине революции. В ней он писал:

«Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета т. Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому»175.

Старые большевики, конечно, знали также, что смертельно больной Ленин потребовал удалить Сталина с поста генерального секретаря, что́ долгое время скрывалось от партии, и когда это наконец стало известно, это было представлено так, будто Ленин говорил лишь о грубости Сталина.

Но решающим мотивом Ленина было то, что Сталин на этом посту к тому времени получил чрезвычайную власть, и он считал, что Сталин не сможет правильно пользоваться этой властью, в чём он был совершенно прав, как показала дальнейшая история.

Руководители Красной Армии, конечно, из первых рук знали о том, что Ленин поручил создать Красную Армию Троцкому, а не Сталину, как позже вопреки правде утверждал его армейский сторонник Ворошилов176. Троцкий был организатором Красной Армии и в качестве наркомвоенмора её верховным главнокомандующим во время гражданской войны и империалистической интервенции, и потому главная заслуга в победе в первую очередь принадлежит Троцкому, а не Сталину — в той мере, в какой гражданский верховный главнокомандующий имел на это влияние. Троцкий намеренно хотел оставаться гражданским и не присваивал себе военных званий, как это позже делал Сталин.

Но всё это не подходило для создания в рамках культа личности легенд о равно гениальном соратнике Ленина, который якобы вместе с ним создал партию и осуществил Октябрьскую революцию, который якобы создал Красную Армию и сыграл главную роль в гражданской войне, а теперь, как победитель «уклонов», ведёт страну к социализму своей мудрой политикой. Каким образом можно было стереть правду, чтобы дать место прославляющим легендам культа личности?

Можно было уничтожить книги об истории партии и об Октябрьской революции, а вместо них напечатать изменённые издания с соответствующими фальсификациями. Можно было подретушировать фотографии и убрать из них неугодных личностей. Этот метод уже активно применялся, и особо послушные историки имели высокий спрос на приспособление своих изложений истории к новым нуждам культа личности. «Ошибочные» взгляды из «Краткого курса истории ВКП(б)» были тогда окончательно выкорчеваны, и в нём кроме Ленина и Сталина появляются лишь немногие сторонники Сталина, которые сгруппировались вокруг «ленинского ядра Центрального Комитета под руководством Сталина». Но переписывания книг и фальсификации истории во вновь изданных книгах не было достаточно для того, чтобы заглушить правду, пока существовали живые свидетели реальной истории. Такие свидетели, среди которых некоторые до 1934 года возможно ещё были способны свалить Сталина с его трона единоличной власти и заменить его, должны были быть ликвидированы.

Сталин в 1930-х годах не колебался с ликвидацией таких свидетелей, он велел также убить большинство своих собственных ближайших родственников, что могло пройти с гораздо меньшим шумом, чем в случае известных и заслуженных большевиков. А для их преследования нужно было представить правдоподобные оправдания, и добыть или изобрести их было задачей органов НКВД, сначала под руководством Ягоды, а затем Ежова.

Однако обвинения в принадлежности к левому или правому «уклону» или к «антипартийной» линии не было достаточно для того, чтобы приговаривать их к смерти и расстреливать. За это их можно было лишь наказать партийными взысканиями, исключить партии и снять с важных постов, хотя и это должно было привлечь внимание, что обнаружилось уже при первых осуждениях Зиновьева и Каменева. Так как они позже даже по несколько раз были вновь приняты в партию, было ясно, что такие партийные проступки невозможно было наказывать уголовным кодексом, если хотя бы в какой-то мере оставаться в рамках действующего советского права. Поэтому нужно было изобрести гораздо более серьёзные обвинения, которые сделали бы возможными совершенно другие наказания; и таковыми стали покушения на Сталина и Молотова, Кагановича и Ворошилова, и прежде всего контрреволюционное намерение восстановить капитализм в Советском Союзе. Но и это не решало всех проблем, потому что как было объяснить, что старые большевики, которые всего лишь не были согласны с политикой Сталина, считая её неправильным путём, предлагая взамен другой путь и стремясь к его принятию, внезапно стали сторонниками капитализма?

Это было бы понятно только в том случае, если бы они действительно стали предателями, перешли на службу иностранных капиталистических держав, чтобы вместе с ними свергнуть социализм. Но лучше всего было бы, если бы они были не только агентами капитализма вообще, а в особенности германского фашизма. Эта ложь уже давно распространялась о Троцком, и потому было бы только логично, что Троцкий как якобы главный агент фашизма давал им директивы и задания по убийству вождей партии и по уничтожению Советского Союза. Эта лживая конструкция могла стать более правдоподобной, если бы советской и иностранной общественности было объяснено, что в Советском Союзе существует огромная сеть вражеских агентов, которая под руководством Троцкого по заданию фашистской разведки во всех сферах общества ведёт обширную шпионскую и вредительскую работу с целью подрыва строительства социализма. Если бы преследование и уничтожение мешающих старых большевистских кадров было представлено как часть широкой очистительной деятельности по раскрытию троцкистских заговоров, по разоблачению и наказанию предателей, агентов, шпионов и «врагов народа», то тогда можно было бы достичь некоторой правдоподобности.

Если, кроме того, оправдать эту кампанию нависшей опасностью войны со стороны фашистской Германии, то призывы к повышенной осторожности и бдительности против агентов и к уничтожению их пособников внутри страны — «пятой колонны» — стали бы понятны и не остались бы втуне. Так в советском народе была создана всеобщая атмосфера подозрительности и бдительности, недоверия к каждому, принимавшая истерические формы, поскольку теперь люди целенаправленно искали вредителей, агентов и врагов народа, а также легко раскрывали их.

В этой обстановке искусственно возбуждённой истерии неизбежно возникла и волна подозрений и доносов, так как предлоги и причины для обвинений во вредительстве находились легко, потому что происходило достаточно поломок, ошибок и аварий как в промышленности, так и на транспорте. Их причины по большей части были совершенно обыкновенными, например, недостаточное техническое обучение рабочих, пришедших из сельского хозяйства и ещё неопытных в использовании современных машин, изношенность перегруженных установок или диспропорции между различными отраслями промышленности, вследствие чего необходимые материалы не приходили своевременно и потому происходили простои.

После того как этот процесс был запущен и обострён всё новыми объявлениями об успехах в разоблачении «врагов народа», он получил и собственную динамику, настолько, что он неоднократно давал удобные случаи для устранения соперников карьеристам, стремившимся на более высокие посты, для улаживания личных ссор или даже лишь для того, чтобы приобрести важность и продемонстрировать свою особую бдительность и верность партии.

Большую роль в расширении репрессий и террора играл также тот факт, что сотрудники органов безопасности всех уровней находились под постоянным давлением и принуждались демонстрировать успехи в разоблачении «врагов народа». Тот, кто не мог этого делать, подозревался в «примиренческом» отношении к ним, в попустительстве или даже в принадлежности к ним, так что арест угрожал ему самому. То же было верно и для партийных работников, в особенности для секретарей центральных комитетов партии в республиках и автономиях и для секретарей обкомов, которые в тройках были вынуждены подписывать приговоры якобы врагам народа и таким образом становились соучастниками преступных репрессий и разделяли ответственность за них.

Волна террора, в которой были уничтожены прежде всего старые большевистские кадры, то есть мешавшие свидетели, в процессах 1938 года достигла своей кульминации, а затем на некоторое время спала. Но впечатляющие процессы показали лишь вершину айсберга, поскольку репрессии коснулись отнюдь не только известных функционеров ВКП(б). Так как невозможно было раскрыть заметную «пятую колонну» реальных иностранных агентов, то были арестованы и осуждены якобы за шпионаж многочисленные иностранные коммунисты и антифашисты, бежавшие из других стран от преследований или приехавшие в Советский Союз в качестве специалистов для помощи в строительстве социализма. Многочисленные эмигранты из многих европейских стран, в основном коммунисты, потеряли свои жизни либо провели долгие годы в тюрьмах и лагерях. Так произошло и со многими работниками Коминтерна из разных стран, например, Германии, Франции, Польши, Югославии. Оставшиеся в живых были освобождены после XX съезда ВКП(б) и по большей части вернулись в свои страны.

В ГДР они были реабилитированы, но, к сожалению, привычно неискренним образом, то есть, о них хорошо заботились, они получили хорошую работу и чаще всего ещё и высокие награды, но они должны были крепко молчать о своей судьбе.

Для советского народа это была трагическая эпоха. С одной стороны, страна в индустриальном развитии достигла невероятного прогресса; за немногие годы была создана база тяжёлой промышленности, построены большие электростанции, созданы новые отрасли промышленности, например, производство автомобилей, тракторов и сельскохозяйственных машин, самолётов, была создана химическая промышленность, построены тысячи новых промышленных комбинатов и предприятий, была модернизирована и расширена транспортная система. В то же время возникли новые крупные города в уральском регионе, на Дальнем Востоке и в других регионах Советского Союза.

Система просвещения на всех уровнях сделала большой рывок, была ликвидирована безграмотность, были созданы сотни университетов, вузов и училищ, в которых получила образование новая интеллигенция. Всё это было причиной для гордости и для того, чтобы с энтузиазмом взяться за ещё более масштабные задачи ради дальнейшего прогресса социалистического общества. Но зачастую демонстрируемый энтузиазм был в тени страха быть заподозренным, арестованным по доносу и попасть в ужасающие жернова репрессий, из которых чаще всего не было выхода.

Жертвы насильственной коллективизации принадлежали к сельскому населению, а теперь волна репрессий бушевала в основном в городах. Едва ли была семья, не затронутая ей. Число арестованных и приговорённых к смерти по разным причинам колеблется, противники социализма хотят как можно больше поднять его до астрономических высот, защитники сталинизма хотят его как можно больше занизить. Поэтому трудно получить достоверные данные о реальном количестве жертв. Только после того, как архивы Политбюро, НКВД и Сталина были открыты и стали доступны для исследований, удалось получить более-менее достоверные цифры.

Согласно им, с 1930 по 1952 год было арестовано и осуждено примерно двадцать миллионов человек, частично приговорено к расстрелу, частично к лагерям. Только за годы 1937 и 1938, когда волна террора достигла пика, примерно 1,6 миллиона человек было арестовано и из них расстреляно примерно 700 000.

30 июля 1937 года Политбюро утвердило приказ НКВД 00447. Согласно ему, для всех республик и областей должны были составляться списки подлежащих аресту и расстрелу «антисоветских элементов» с количественными указаниями. Тут речь шла о руководимой из центра операции по всему Советскому Союзу.

«Сталин не только отдавал приказы об арестах и расстрелах сотен тысяч людей, но тщательно контролировал этот процесс — рассылал телеграммы о необходимости проведения новых арестов, угрожал наказаниями за „отсутствие бдительности“, подписывал списки номенклатурных работников, подлежащих расстрелу и заключению в лагеря, а в ряде случаев лично определял им меру репрессии» — так резюмировал биограф Сталина Олег Хлевнюк сведения, найденные в архивных материалах, и сделал вывод: «Сталин был инициатором всех ключевых решений по чисткам и массовым операциям»177.

Из личного архива Сталина видно, что он посвящал большую часть своего времени руководству этой операцией. Например в 1937/38 году он принял своего важнейшего соучастника, наркома внутренних дел, 290 раз в своём рабочем кабинете и совещался с ним в сумме в течение 850 часов, как отмечено в книге посетителей. Это рекорд, так как никакой другой член Политбюро или Совета Народных Комиссаров не имел даже приблизительно такого количества посещений.

Ряд тогдашних огромных строек, например, Беломорский канал, получивший имя Сталина, был осуществлён почти исключительно заключёнными, и это ясно показывает, насколько Сталин и его сторонники удалились от гуманистических принципов социализма.

В конце 1938 года Сталин постепенно ограничил террор, так что волна репрессий перед XVIII съездом заметно снизилась. Ежов выполнил миссию, навязанную ему Сталиным, и тем доказал свою ценность как палача, но в то же время был психически и морально полностью разрушен. Теперь уже было ясно, что судьба Ягоды ожидает и его, так как Сталин уже опробованным способом планировал публично обвинить тех, кто лишь выполнял его указания, в терроре, чтобы он сам мог умыть руки, оставаясь невиновным.

Это стало ясно, когда он вызвал в Москву своего нового фаворита с Кавказа, Л. П. Берия, и сделал его сначала заместителем Ежова. Следующим шагом было то, что Политбюро 8 октября 1938 года решило создать Комиссию по проверке работы НКВД. Берия приказал арестовать нескольких сотрудников Ежова, а их заставили дать обвинительные показания о своём шефе. Теперь повторился сценарий, по которому Ежов несколькими годами раньше по указанию Сталина послал на гибель своего предшественника Ягоду, но на этот раз жертвой был он сам. Так, в решении Политбюро от 17 ноября 1938 года было отмечено, что наряду с успехами в выявлении и уничтожении «врагов народа», к сожалению, имелись серьёзные «недостатки и извращения». Ежов, кандидат в Политбюро и Народный комиссар внутренних дел, был объявлен виновником, который извратил правильные указания Политбюро и с помощью органов НКВД арестовал и осудил многих невинных людей. Теперь эта «ежовщина» была прекращена, а Ежов за свои «преступления» — то есть за выполнение инструкций Сталина — был приговорён к смерти.

Его преемником стал 38-летний Л. П. Берия, который на Кавказе уже достиг успехов как ведущий сотрудник НКВД, а также как партийный работник в сталинском духе. Но его наивысшим достижением, продвинувшим его наверх, была книга «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», в которой он сделал то, чего не смог даже Ярославский и другие историки, а именно — на основе существовавших только на грузинском языке материалов доказал, что Сталин с самого начала стоял во главе большевистской парторганизации не только в Грузии, но и на всём Кавказе. То есть, Сталин не только с Октябрьской революции был на стороне Ленина, но и уже сразу после возникновения течения большевизма был одним из его выдающихся вождей, как следовало из истории Берия. После своего назначения новым наркомом внутренних дел и комиссаром госбезопасности Берия стал теперь ближайшим помощником Сталина по деликатным делам.

Но поскольку опасность войны всё больше и больше росла, теперь стали приоритетными задачи по повышению обороноспособности. Нельзя сказать, что Сталин не занимался этим, как можно подумать по закрытому докладу Хрущёва. Протоколы ряда заседаний Политбюро и беседы с ведущими военными и авиационным конструкторами и специалистами по вооружению показывают, что он действительно уделял большое внимание этой задаче и что он стремился ускорить техническую модернизацию Красной Армии. Но несмотря на это, нужно также сказать, что заметное отставание в этой области возникло главным образом по его вине, так как именно важнейшим стремлением маршала Тухачевского было обеспечить Красную Армию современным техническим оборудованием, в то время как неспособный Ворошилов не был достаточно компетентен в этом вопросе, из-за чего постоянно возникали конфликты. Уничтожение руководящей верхушки Красной Армии, включая Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и других генералов, имело то последствие, что в этой области произошло отставание минимум на два года, которое невозможно было так быстро ликвидировать.

Потерю примерно 40 000 опытных высших офицеров, арестованных на волне террора, тоже не так-то легко было восполнить. Сталин, естественно, знал об этом, несмотря на то, что постоянно отрицал это и даже, наоборот, утверждал, что «чистка» усилила военную мощь178.

То, что он сам не верил в эту бессмыслицу, он косвенно признал на заседании, на котором недавно назначенный начальник штаба Г. К. Жуков докладывал о состоянии обороноспособности, назвав многие пункты отставания. Когда Жуков указал на относительную молодость и недостаток опыта большинства командиров, Сталин сказал, что Ворошилов со своим рвением в чистках в Красной Армии явно перестарался179. Но для Ворошилова это не имело негативных последствий. С другой стороны, Молотов сразу замахнулся на Жукова, желая приписать отставание ему, но Сталин отверг это верным аргументом, что Жуков лишь недавно занял пост начальника генерального штаба и что поэтому нельзя обвинять его в прошлых недостатках180.

Поведение Сталина было столь противоречивым потому, что он, очевидно, сам сознавал последствия политики террора против руководства Красной Армии.

После начала фашистского вторжения Сталин пытался объяснить первоначальные огромные потери Красной Армии «эффектом неожиданности». Но внезапность атаки не была настоящей неожиданностью, так как все ответственные лица, включая самого Сталина, предвидели эту агрессию.

Также неверно то, что Сталин просто игнорировал предупреждения советских разведчиков и иностранных правительств. Он считал, что благодаря пакту о ненападении, который он заключил с Гитлером, он имел бы время примерно от двух до трёх лет, так как фашистская армия, по его мнению, не начнёт войны на два фронта, на западе и на востоке. Этот теоретически верный расчёт, однако, не реализовался на практике, потому что вся западная часть Европы была оккупирована германской армией в блицкриге, в том числе и потому, что западная оборона была слишком слабой и недостаточно эффективной. Подчёркнуто неприкрытая подготовка вторжения в Британию, возможно, сработала как манёвр для отвлечения внимания, чтобы обмануть Сталина и усыпить его бдительность.

Кроме того, Сталин считал, что Гитлер будет уважать договор, если он сам будет делать это. Поэтому он скрупулёзно и тщательно следил за выполнением всех связанных с пактом обязательств, так как он постоянно боялся инцидентов или провокаций, которые Гитлер мог бы использовать, чтобы преждевременно начать войну против СССР. Даже когда фашистская армия сконцентрировала в Восточной Пруссии и в Польше сильные подразделения, что указывало на будущее нападение, главной заботой Сталина было не дать повода для преждевременного начала войны. Он считал, что так он сможет выиграть время для подготовки Красной Армии к обороне.

Но этот расчёт оказался неверным, так как Гитлер знал, что Сталину нужно время, и потому хотел сократить его, нарушив договор. Оба готовили западню друг для друга и знали, что пакт о ненападении — лишь тактическое обманное средство для задержек, но при этом у Сталина на руках были более плохие карты, а в том, что они были настолько слабы, был виновен он сам из-за обезглавливания Красной Армии.

Тот факт, что после начала фашистского нападения катастрофа стала столь большой и привела к существенным потерям людей и средств, имел, таким образом, ряд причин, среди которых «неожиданность» в любом случае не была решающей. Одна из этих причин, вероятно, связана с положением первой линии обороны Красной Армии, которая после занятия Восточной Польши и присоединения балтийских государств к СССР переместилась на несколько сотен километров западнее. Но вряд ли это действительно было стратегическим выигрышем, на что и указывал начальник генштаба Жуков в уже упомянутой беседе. Он предложил не оставлять оборонительные сооружения на старой государственной границе, а напротив, усилить их, так как перемещённые западнее сооружения были не столь надёжны и крепки, а кроме того, тылы оставались в опасности, и, главное, транспортные пути из бывших польских восточных областей были плохи и непригодны для сколько-нибудь больших и быстрых военных перевозок. Явилось ли выдвижение оборонительных позиций в балтийские республики стратегическим выигрышем, сомнительно ещё и из-за того факта, что они были быстро заняты противником, и старая граница СССР была достигнута им через короткий промежуток времени.

Предложения Жукова были сразу раскритикованы Ворошиловым как «переоценка вражеских сил», но Сталин ответил на возражение указанием на промахи Ворошилова в Финской войне, когда тот преступно недооценил вражеские силы.

И в этой столь важной области организации обороны проявился противоречивый характер советского государства, которое с одной стороны по своим социалистическим основам и по вытекавшим из них задачам действовало в духе социализма и для его защиты, но с другой стороны, из-за влияния сталинизма, мешало, деформировало и отклоняло в сторону государственную деятельность, что вело к заметным потерям.

Это проявилось также и в развитии Великой Отечественной войны. Сталин, как председатель Государственного Комитета Обороны, без сомнения, проделал огромную организационную работу, он, кроме того, сумел отобрать и назначить большое количество способных командиров. Но и эта деятельность была зачастую самоуправством и произволом и стоила многих лишних жертв, что очевидно из воспоминаний многих советских военачальников. Чтобы чтить память подвигов, совершённых при обороне Советского Союза, вовсе не нужно поддерживать легенду о гениальном стратеге и полководце Сталине, которая была продуктом культа личности. Поскольку стратегическое планирование осуществлялось в основном генеральным штабом и исполнялось способными командующими фронтами и армиями. В сотрудничестве с ними Сталин постепенно достиг хорошего понимания военно-стратегических проблем, но утверждение, что он создал новую военную науку, принадлежит к области легенд культа личности.

Насколько самоуправно он зачастую действовал, видно уже из того, как часто он снимал Жукова с поста то начальника генштаба, то заместителя верховного главнокомандующего, потом возвращал его, потом опять снимал, и как он обошёлся с ним в конце после победы над фашистской Германией.

Очевидно, он не мог выносить сильный характер, который фактически превосходил его.

Если серьёзно проанализировать структуру, свойства и действия советского государства, то его противоречивый характер становится яснее и понятнее. Во многих и решающих отношениях оно действовало как социалистическое государство, которое на основе социалистических условий собственности планировало, организовывало и руководило основными экономическими, общественными и культурными преобразованиями и развитием. Но в то же время оно характеризовалось извращениями и деформациями, которые привели к тому, что Сталин и его ближайшая свита злоупотребляли им как инструментом подавления, преследования и уничтожения идеологических противников Сталина и его политики и таким образом накрыли всю страну волной террора, жертвами которой стали миллионы невинных людей. В этом отношении это государство характеризовалось противоречием между своим основным социалистическим характером и одновременным наличием антисоциалистических черт и элементов.

3.4. Сталинизм и общественное сознание

Преобразование общественного сознания советского народа в процессе строительства социализма по многим причинам было чрезвычайно трудной, сложной и длительной задачей. Одним из его объективных условий была прежде всего классовая структура и состав населения после Октябрьской революции, а также содержание, формы и традиции его общественного сознания, определённые его материальными условиями жизни.

При этом важнейшую роль играл также тот факт, что духовная эволюция русского народа существенно отличалась от эволюции западноевропейских стран. Большинство населения (примерно 70%) было ещё неграмотно; идеи западного просвещения затронули лишь чрезвычайно малую часть интеллигенции и ещё меньшую часть дворянства, правившего в деревне. Глубокие корни в сознании народа имели вера в царское правление как в порядок, установленный по божьей воле, и духовное господство православной религии, укреплявшееся единством царизма и русской православной церкви. Без учёта этого вряд ли можно получить сколько-нибудь верную картину о состоянии общественного сознания населения Советской России после Октябрьской революции, установления советской власти и перехода к мирному строительству с социалистической перспективой.

После установления советской власти рабочий класс стал правящим классом, пришедшим к власти под руководством большевистской партии и таким образом взявшим на себя ответственность за дальнейшую судьбу России. Революционные битвы за завоевание власти и огромные новые задачи, вставшие в первую очередь перед представителями рабочего класса, несомненно, придали большой импульс развитию их классового сознания. Но это политическое сознание было во многих отношениях ещё очень туманным, социалистическая цель революции была в то же время связана с различными нереалистическими и отчасти утопическими идеями, а конкретный путь к социализму был ещё совершенно неясен.

Поэтому одной из важнейших и труднейших задач большевиков, наряду с решением неотложных практических проблем при восстановлении экономики, было повышение общего культурного уровня не только рабочего класса, но и, главным образом, крестьянства, которое количественно значительно превосходило рабочий класс и было в основном безграмотно. Ленин тогда часто говорил, что все насущные задачи социалистического строительства по сути можно свести к «культурной революции», поскольку при ликвидации безграмотности необходимо было в то же время распространять элементарные политические, культурные и технические знания для создания духовных условий развития общества в социалистическом направлении. Через некоторое время удалось в основном ликвидировать безграмотность, ввести всеобщее начальное обучение и создать обширную систему просвещения с сотнями новых училищ, вузов и университетов. На этой основе можно было преодолеть прежнюю культурную и цивилизационную отсталость. Такая культурная революция была существенной частью социалистического строительства и в то же время решающей предпосылкой дальнейшего прогресса.

В этом переходном периоде от капитализма к социализму таким образом произошла постепенная трансформация общественного сознания, которая вначале была, по-видимому, скорее уходом от унаследованного образа мыслей и идей старых царских условий, чем принятием социалистических идей. Это было, с одной стороны, реакцией на столь радикально изменившиеся общественные условия, а с другой — результатом интенсивного идеологического влияния, связанного с общим внедрением просвещения. При этом происходила решительная борьба против идей, ценностей и морали буржуазной идеологии, в которой преобладали эгоизм, собственничество, неуважение коллективных и общественных нужд и потребностей; теперь пропагандировались идеи социальной справедливости и коллективной работы на общее благо, чаще всего связанные с базовыми идеями равенства.

Однако ещё продолжала играть существенную роль тесно связанная с царизмом православная вера, за многие века глубоко укоренившаяся в широких слоях населения, естественно, прежде всего среди крестьянства. С другой стороны, новое социалистическое содержание общественного сознания могло возникнуть и укрепиться лишь постольку, поскольку в общественной действительности уже возникли материальные основы для этого и поскольку такой образ жизни стал практически возможным. По легко объяснимым причинам, связанным с общей отсталостью, можно предположить, что это было возможно лишь отчасти и по сути ограничивалось индустриальными центрами. Прогресс в восстановлении экономики поначалу лишь в весьма умеренной степени проявился в повышении материального уровня жизни, так что социалистическую ориентацию в общественном сознании, вероятно, можно предполагать лишь в тех частях населения, которые стремились к социалистической цели и работали ради неё, считая этот путь решением проблем. Это, конечно, была лишь сознательная часть рабочего класса, то есть ничтожное меньшинство.

По всей видимости, можно в целом констатировать, что эта труднейшая задача была целенаправленно решена советским обществом, и притом с результатом, заслуживающим восхищения, так как для такого преобразования не существовало ни опыта, ни примеров. Уже одно то, в какой мере у людей пробудилась тяга к знанию и учению, а затем стала характерной чертой образа жизни в Советском Союзе, заслуживает большого уважения. Ленин был совершенно прав, говоря, что культурная и цивилизационная отсталость страны не обязательно является препятствием для строительства социалистического общества, так как её можно преодолеть в догоняющем развитии. Это убедительно доказали практические достижения политики просвещения, но, несмотря на это, чувствовалось, что отсталость в других областях ещё долго влияла на дальнейшее развитие культурной жизни и общественного сознания, главным образом потому, что для её преодоления была нужна более богатая материальная основа — условия жизни, жильё, инфраструктура, службы, повышенное благосостояние, — чем можно было создать за короткое время.

Кроме того, из-за отсутствия демократического опыта и традиций уделялось слишком мало внимания демократическим аспектам не только общественно-политической, но и культурной и духовной жизни при социализме. Из-за этого методы, средства и образ действия сталинизма нашли в духовной сфере в самом широком смысле слова относительно благоприятную почву. Без особых затруднений можно было включить давнюю традицию отношений между начальством и подчинёнными в руководящую роль партии, а применение методов и средств давления, принуждения и насилия и в этой сфере, казалось, действовало сильнее, чем отношения взаимного уважения, открытого обсуждения и терпеливого убеждения.

Этот путь начался ещё очень рано изгнанием большого числа интеллектуалов, не принявших советскую власть; но это деяние ещё не может быть вменено в вину возникшей позже сталинистской системе власти, так как оно произошло ещё при Ленине и при большом участии Бухарина. Вероятно, РКП(б) в то время ещё не была способна прямо столкнуться со своими идеологическими противниками, опасалась слишком большого усиления контрреволюционных сил и потому использовала это насильственное решение. Но, с другой стороны, этим была подготовлена почва, на которой позже смогли расцвести сталинские методы идеологических манипуляций, опеки и подавления. Однако постановление ЦК от июля 1925 года недвусмысленно потребовало, чтобы в отношении литературы проявлялся

«величайший такт, осторожность, терпимость […] Марксистская критика должна решительно изгонять из своей среды всякое претенциозное, полуграмотное и самодовольное комчванство. […] Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела»181.

В разработке этого постановления принимал участие Луначарский, занимавший пост наркома просвещения; после этого он ещё некоторое время оставался на этом посту.

Однако от такого отношения к литературе партия отходила по мере того, как сталинская система власти расширялась, подчиняла себе идеологическую и духовную жизнь советского общества и формировала её под свои нужды.

До сих пор отсутствуют серьёзные исследования этой стороны развития советского общества, хотя она тоже существенно важна для понимания функционирования и гибели советского социализма. Из-за этого здесь можно представить только некоторые аспекты.

Насильственное вмешательство в процессы развития общественного сознания проявилось в отношении Коммунистической партии и советского государства к религии, глубоко укоренившейся в народе, главным образом среди крестьянства. Отношение к религии почти исключительно было связано с тем, что русская православная церковь и её клир были не только опорой царского самодержавия, но и фактически частью царского государства. Из-за этого она и расценивалась в целом как контрреволюционный элемент. Вне всякого сомнения, сопротивление контрреволюционных сил необходимо было сломить, но проблема, как именно советское государство должно относиться к церкви и религии, а также к верующим и их вере, была, в сущности, сложнее, так как она не ограничивается государственной функцией и контрреволюционной ролью церкви.

Ликвидация церкви как контрреволюционного элемента не должна быть тождественна с её общим подавлением; при доброй воле, вероятно, нашлись бы священнослужители с по крайней мере нейтральным отношением к советскому режиму. Но ещё сложнее было отношение к верующим и их религиозной вере. Эта проблема, очевидно, не решается только тем, что религия объявляется предрассудком, и тем, что влияние религиозной веры и церкви с помощью агрессивной пропаганды пытается преодолеть особая организация, задорно называющая себя «Союз Воинствующих Безбожников». И ещё меньше помогает, если эта организация ставит себе планы, за какое время скольких верующих «убедить» и сколько церквей закрыть. Оставить веру для религиозного человека — очень трудное дело, глубоко вторгающееся в его психику, в мир его мыслей и чувств. Ошибочно полагать, что здесь речь идёт только о научных аргументах, которые должен воспринять человек, обладающий каким-либо образованием. Такое предположение не понимает специфику религиозной веры, которая живёт на другом уровне человеческого сознания, в отличие от научного познания, и потому вряд ли доступна рациональным аргументам. Хочет ли кто-то или не хочет продолжать верить — это его личное решение, это не касается государства, тем более, если существует строгое разделение государства и церкви, что обязательно для социалистического государства. Гражданин имеет законное право быть верующим любой религии или быть атеистом. Когда религиозный человек ищет выхода из веры, тогда не помогает никакое принуждение, а лишь терпение, собственный жизненный опыт в обществе, собственный поиск познания и личная борьба со своими сомнениями, чему может помочь терпеливое распространение знаний о возникновении, сущности, историческом развитии и роли религий в истории человечества.

Несомненно, организованные действия атеистической организации безбожников в Советском Союзе принесли больше вреда, чем пользы, и затруднили формирование и укрепление социалистического характера общественного сознания, в основном в крестьянских слоях населения. Вероятно, они чаще всего вели к возникновению некого расщеплённого сознания. Ради спокойной жизни демонстрировалось советское гражданское сознание, а религиозные убеждения оставлялись для себя лично, однако иконы оставались в спальне и продолжали почитаться. Вероятно, можно было более терпимо и мирно относиться к тем священнослужителям, которые не были враждебны к советской власти, и уважать тот факт, что довольно большая часть населения — верующие и хотят такими оставаться. Это никак не помешало бы им принимать участие в социалистическом строительстве.

Это мнение возобладало только после начала фашистского вторжения в СССР, когда нужно было мобилизовать все силы на защиту родины. Конечно, трудно сказать, какова была доля нехватки опыта и знаний в подавляющих методах преодоления религии, но, по-видимому, сталинистское мышление со своим догматизмом и доктринёрством сыграло в этом наибольшую роль. (Кстати, масштабы, в которых русская православная церковь вновь приобрела влияние после распада социализма в России, ясно показывают, что длившиеся десятилетиями попытки бороться против религии таким образом едва ли возымели действие, и даже напротив, возымели противоположное действие).

Более важными для развития и типа общественного сознания советского народа и особенно его политически и общественно наиболее активной части были искажения и деформации, возникшие под прямым влиянием сталинистской идеологии. После того как сталинская система полностью созрела и в «Кратком курсе» нашла своё окончательное оформление, Сталин на большом совещании с пропагандистами по случаю выхода этой книги, по праву называвшейся также «энциклопедией сталинизма», заявил, что теперь нужно обучать и воспитывать кадры на её основе, чтобы они могли активно выполнять все функции в партии, государстве, экономике, культуре, науке и армии. Кадры, которые имел в виду Сталин, были теперь в основном совершенно новым поколением функционеров, больше не отягощённых прошлыми событиями и знавших о них лишь косвенно, и притом уже в сталинской версии.

«Краткий курс» давал кадрам идеологию и теорию как каноническое собрание догм, которые всегда были сформулированы или по крайней мере отредактированы самим Сталиным с использованием ленинских цитат. Но образование и воспитание кадров не должно было ограничиваться только знанием, которое можно было зазубрить. При этом должны были возникать ещё и убеждения, укореняющиеся в психической структуре людей, проявляясь в специфическом образе мысли и поведения. Таким образом, как субъективная сторона сталинской системы, возникла также совершенно особая общественная психология со своими специфическими чертами. Она базировалась на основах и структурах сталинской системы правления и дополняла её, причём она могла также принимать индивидуальные формы и проявления. В целом эта особая общественная психология была искажённым отражением и интерпретацией этой системы правления и её способа работы, в центре которой стояли партия и государственная власть. Она также сформировала ложное сознание, через призму которого воспринималась общественная реальность. Но она в то же время была необходимой предпосылкой для функционирования системы, так как та могла действовать согласованно, в духе директив и решений руководства, только в том случае, если её члены вели себя и думали соответственно и предсказуемо. Это обеспечивалось индивидуальным усвоением сталинистского образа мыслей, который в то же время постоянно требовался и в коллективе. Что является характерными чертами этого по-сталински сформированного образа мыслей?

Его исходным пунктом является концепция партии, её структуры и роли, причём высшая руководящая верхушка, Политбюро и особенно первый секретарь имеют выдающуюся важность. Хотя официально всегда утверждалась коллективность руководства, первый (или генеральный) секретарь в сталинской системе — после того как она стала господствующей — имел столь большую власть, что в конечном счёте он единственный принимал решения, а членам Политбюро не оставалось ничего другого, кроме как соглашаться, даже если они имели другое мнение.

После смерти Сталина Маленков вынужден был впервые заявить об этом перед Центральным Комитетом КПСС на заседании в июле 1953 года. Хотя тогда все члены Политбюро утверждали, что никогда больше не допустят такого ненормального и вредного явления, вскоре выяснилось, что та же тенденция появилась и у преемников Сталина. Уже Хрущёв вновь начал произвол в решениях и действиях, а Брежнев настолько выстроил своё положение как генерального секретаря, что принимал важнейшие решения с помощью своих советников, а остальные члены руководства могли лишь соглашаться. Эта тенденция превознесения человека, находящегося на верхушке власти, была врождённой особенностью системы партийной структуры и не особо зависела от личного характера соответствующего генерального секретаря. Здесь царил иерархический порядок власти, требовавший субординации и дисциплины. От личных качеств если что-то и зависело вообще, то лишь степень, в которой кто-то использовал эти возможности.

Для сталинских кадров партия и её руководство были инстанцией с почти мистическим характером, принадлежать к ней было высшей честью, так как этим ты становился как бы в ряды армии, как уже сказал Сталин в 1924 году на похоронах Ленина. Превознесение партии культовыми обрядами постепенно настолько расширилось, что отношение к ней приобрело как бы религиозный характер. От её членов и низовых работников требовалась не только строгая субординация и дисциплинированное выполнение решений, но и их некритическое принятие, поскольку никто из членов партии не может быть умнее руководства; в нём сосредоточена «коллективная мудрость» партии.

Но такая интерпретация основывалась на полном искажении «демократического централизма», как уже указано выше. Тот, кто имел в основополагающих вопросах другое мнение или даже критиковал действия руководства, тем самым противопоставлял себя «линии партии», даже если его аргументы и мысли были правильными. Если он не был готов публично отказаться от своих «ошибочных взглядов», то это уже считалось «борьбой против партии» и в конце концов приводило к организационным мерам. Угроза исключения из партии была опасным оружием, поскольку исключение сказывалось на работе и жизни исключённого. Сначала последствия заключались зачастую лишь в потере работы и в дурной славе, потом добавились криминализация и преследования, а в апогее репрессий очень часто — приговоры к большим срокам или к смерти за «антисоветскую и контрреволюционную деятельность». Результатом, естественно, стало то, что серьёзные дискуссии и деловые споры об основополагающих вопросах партийной политики уже не могли происходить. Поэтому масса членов и работников партии всегда и по большей части искренне соглашалась с партийной линией, несмотря на то, что большинство из них из-за недостаточного уровня политического и теоретического образования совершенно не были способны оценить её объективно. Это с необходимостью вело к тому, что основой поведения стал беспринципный конформизм. Естественно, так не могли возникать устойчивые политические позиции и убеждения, основанные на специальных знаниях и критическом анализе, куда проще и удобнее было колебаться вместе с соответствующей линией партии, когда та изменялась.

Отсюда возникла слепая вера в начальство, которая в ВКП(б) и в советском государстве смогла возобладать тем легче, что она имела долгую традицию ещё в царской системе. Чем меньше становилось число старых большевиков в партии, которые были ещё соратниками Ленина, тем больше угасали внутрипартийные дискуссии, поскольку к тому времени все критики сталинской партийной линии были исключены, подвергнуты преследованиям, арестованы или убиты.

Это должно было в широком масштабе повлиять и на всё развитие общественного сознания, хотя такие влияния очень трудно обнаруживать. Вера в то, что у начальства всё под контролем и оно лучше знает, что нужно делать, вероятнее всего имела то последствие, что развилась по сути определённая деполитизация общественного сознания большинства населения, у которого и без того было достаточно забот о своих бытовых проблемах. В среде прогрессивной интеллигенции, приветствовавшей Октябрьскую революцию и социалистическую перспективу, тем временем произошло некоторое отрезвление и разочарование, поскольку по мере формирования сталинской системы правления всё больше ограничивалась свобода литературного, художественного и научного творчества, и, совершенно вопреки решению ЦК в 1925 году, осуществлялась мелочная опека и политико-идеологическая манипуляция со стороны догматических чиновников от культуры, отчасти даже со стороны самого Сталина, вмешивавшегося во все области литературы, искусства и науки. Это привело не только к многочисленным конфликтам, но и к тому, что страну покинули выдающиеся художники. Кроме того, литературному и художественному творчеству препятствовало и душило его идеологическое давление. Чтобы избежать конфликтов и их последствий, многие избрали путь конформизма, то есть поверхностного приспособления к политико-идеологическим предписаниям; а в данных условиях для многих это была единственная практическая возможность. Это привело в литературе к зачастую весьма противоречивым и неоднозначным произведениям, так как они в определённой мере способствовали прославляющей и приукрашивающей интерпретации официальной пропаганды, но в то же время, по крайней мере отчасти, пытались дать правдивую картину общественных и личных проблем жизни при социализме.

Конечно, вместе с большими успехами экономического строительства появился энтузиазм и заслуженная гордость большими достижениями, особенно среди рабочего класса, так что согласие с политикой партии росло. Однако о настроении среди сельского населения после завершения коллективизации сельского хозяйства можно лишь строить предположения. Хотя сельскохозяйственное производство медленно восстанавливалось и укреплялось, однако никто больше не слышал и тем более не ощущал чего-либо из масштабных обещаний и заявлений Сталина о том, что Советский Союз за несколько лет станет крупнейшим производителем зерна в мире и что всё колхозное крестьянство будет иметь обилие продуктов.

Жизнь сельского населения продолжала быть очень бедной. Однако то, как это сказалось на его сознании, не проявлялось публично. Ритуальные демонстрации в больших городах, происходившие по определённым случаям, например, в честь годовщины Октябрьской революции, создавали видимость полного согласия населения с политикой руководства. Но это было в лучшем случае лишь полуправдой, потому что внятная критика реальных условий уже не могла появиться, а несомненно существовавшее недовольство многими вещами не выражалось публично. Однако в руководстве партии и государства это создавало иллюзию, что народ един с партией и полностью одобряет и поддерживает её политику. Функционеры партийной верхушки тоже не особо заботились о тщательном исследовании того, что́ на самом деле думают массы населения. В своём по большей части ложном сознании общественной реальности они имели лишь искажённое представление об этом, став в определённой мере жертвами своей собственной пропаганды.

Не существовало тщательного анализа общественной действительности формировавшегося сталинизма со всеми его противоречиями и недостатками, как неизбежными, так и теми, которых можно было избежать, с помощью инструментария исторического материализма и материалистической диалектики, чтобы можно было объективно оценить достигнутую ступень развития, выявить совершённые ошибки и их причины и предложить и осуществить необходимые коррективы. При сталинской деформации и догматизации марксизма возникало также всё более и более поверхностное отношение к теории марксизма в целом, и это было характерной чертой сталинистского мышления. Сведённый к немногим догматически сформулированным ведущим принципам, сталинский марксизм-ленинизм не годился для теории. Он был препарирован для заучивания наизусть, но революционно-критический дух подлинного марксизма при этом был потерян, и даже более того, такой дух стал подозрительным, так как он не признавал достигнутое состояние окончательным, а постоянно побуждал к критическому анализу и к дальнейшему развитию.

Огромное преимущество социализма — иметь в марксистской теории и её методах научный инструмент постоянного самоанализа и самокоррекции — был утерян при сталинском выхолащивании и искажении марксизма, при его превращении в догматическую систему «марксизма-ленинизма», и это имело долговременные последствия для всего развития социализма. Вместо творческого дальнейшего развития марксистской теории в связи с новыми задачами и проблемами социалистического строительства, эта необходимая работа была прекращена, так как теперь лишь Сталин должен был иметь право обогащать марксистскую теорию, в то время как марксистские учёные в области общественных наук ограничивались толкованием и пропагандой так называемых открытий Сталина. Поколения марксистских учёных формировались и воспитывались в этом духе и были вынуждены, несмотря на свои знания, подчиняться сталинскому способу мышления, или же они, усвоив его, сами были столь деформированы, что даже не осознавали необходимости другого метода работы.

Сталин, так же как и его преемники, постоянно ссылался на марксизм-ленинизм как на теоретическую основу своей политики. Однако нельзя найти серьёзного теоретического обоснования его важнейших решений, основывавшегося на анализе результатов предыдущего развития, так как ссылка на подходящие цитаты не может заменить его. Ещё более формалистическое поверхностное отношение к марксистской теории в руководстве КПСС после смерти Сталина проявилось и в том, что больше в Политбюро никогда не появлялась сколько-нибудь заметная теоретическая голова. Потому что Суслова, который в качестве секретаря по идеологии и некоего серого кардинала десятилетиями заботился о господстве сталинистской идеологии, на самом деле нельзя назвать теоретиком. Все последующие первые или генеральные секретари окружали себя подчинёнными советниками и опирались на их взгляды и заготовки.

Но и Сталин не вёл себя последовательно в согласии со своими принципами. Во многих принципиальных вопросах он выражал взгляды, совпадающие с концепциями марксизма; он достаточно точно знал, что́ можно и нужно говорить публично, не важно, что́ именно ты думаешь об этом втайне, как и то, что на практике ты действуешь иначе. Ярким примером является его отношение к антисемитизму. Сталин, конечно же, знал, что антисемитизм не укладывается в марксистские концепции, поэтому он публично высказывался в этом духе. Например, он заявлял:

«Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. […] Поэтому коммунисты как последовательные интернационалисты не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма»182.

Но это чистое лицемерие, так как втайне Сталин никогда не оставлял своих антисемитских взглядов, наоборот: с его возрастом они даже усилились. Уже тот факт, что он объявил антисемитизм формой каннибализма, указывал, что здесь что-то не сходится, так как приравнивание к каннибализму — просто глупость. Но важнее то, что Сталин в узком кругу зачастую изрекал самые дикие антисемитские предрассудки, что доказано многочисленными свидетелями. Кроме того, он вовсе не думал строго преследовать и наказывать антисемитизм, так как он сам употреблял такие же оскорбления. Это, например, происходило в уничижительных спорах с Троцким, Каменевым и Зиновьевым, когда те в общей оппозиции выступали против Сталина183.

Сталин позже для своих противников и критиков ввёл термин «двурушничество», но он сам всегда был настоящим двурушником, так как во многих случаях он словно действовал по-разному разными руками.

В беседе с писателем Эмилем Людвигом Сталин ответил на его вопрос, решает ли он важные вопросы сам:

«Нет, единолично нельзя решать. Единоличные решения всегда или почти всегда — однобокие решения»184.

В этом он, конечно, был прав, но это предназначалось лишь для публики. На практике он уже с определённого времени привык решать важнейшие вопросы в одиночку, и это позднее приняло действительно опасные масштабы, что́ вынужден был признать Маленков в уже упомянутой речи на пленуме в июле 1953 года.

В беседе с полковником Робинсом Сталин весьма скромно сказал: «Куда мне с Лениным равняться?»185 И в этом он, конечно, был прав, но это вовсе не было его убеждением, так как он именно верил в то, что он — «Ленин сегодня», как он собственной рукой вписал в свою биографию.

Как выяснилось, мышление, культивируемое в сталинизме, вполне соответствовало очень «гибкому» отношению к принципам марксизма. Это у многих проявилось в их столь же гибкой готовности сменить теоретические взгляды, если приходили новые политические указания от вышестоящих инстанций, безо всякого критического анализа. При таком отношении, естественно, нельзя получить твёрдых убеждений, а теоретическая честность при этом неизбежно гибнет.

Ужасающе скорая теоретическая гибель КПСС, по моему мнению, была вызвана в основном связанной со сталинизмом деформацией и схематической догматизацией марксистской теории, превращённой в изуродованный «марксизм-ленинизм». Им всегда размахивали как флагом, но оригинальный марксизм не изучался глубоко и не использовался серьёзно как инструмент теоретического анализа общественной реальности для понимания и решения насущных проблем. Неспособность дать объективный и всесторонний анализ всего пути развития социалистического общества Советского Союза независимо от сталинских фальсификаций «Краткого курса» и на этой основе выработать путь для стабилизации и укрепления социализма проявилась уже в закрытом докладе Хрущёва. Она продолжилась и в полной иллюзий программе партии 1961 года, согласно которой за двадцать лет будет построена высшая фаза коммунистической формации. И даже после фиаско этой программы не было дано критического анализа и предложений, даже сам факт, что программа оказалась иллюзией, замалчивался. Неуверенные попытки развить серьёзную теоретическую концепцию социализма, произошедшие главным образом из-за давления соответствующих стремлений в ГДР, исчерпывались в основном семантическими упражнениями и утверждением, что Советский Союз, в отличие от всех других социалистических стран, уже имеет полностью работоспособный развитый социализм. Заметная часть ведущих работников КПСС была политически и идеологически уже настолько деморализована, что они встали во главе контрреволюции или просто капитулировали. Немало ведущих теоретиков и идеологов вскоре перешло на буржуазные позиции якобы классово нейтральной демократии и капиталистической рыночной экономики, а для краха социализма они не знали другого объяснения, кроме того, что речь шла об утопии.




166И. В. Сталин. О политической стратегии и тактике русских коммунистов: Набросок плана брошюры. Сочинения, т. 5, стр. 71.

167И. В. Сталин. По поводу смерти Ленина: Речь на II Всесоюзном Съезде Советов 26 января 1924 г. Сочинения, т. 6, стр. 46.

168И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 171.

169См. об этом: Леон Оников. КПСС: Анатомия распада. Взгляд изнутри аппарата ЦК. — М., 1996.

170Прим. переводчика. Точнее, в течение социалистической фазы должны существовать лишь остатки отмирающего государства, занятые в основном охраной остатков буржуазного права — распределения по труду. Подробнее см. «Послесловие переводчика» в конце книги.

171И. В. Сталин. Об итогах XIII съезда РКП(б). Сочинения, т. 6, стр. 257.

172Werner Hofmann. Was ist Stalinismus? [Вернер Хофманн. Что такое сталинизм?], в: Stalinismus und Antikommunismus. Zur Soziologie des Ost-West-Konflikts [Сталинизм и антикоммунизм. О социологии конфликта Запад-Восток], Франкфурт-на-Майне, 1967.

173Н. С. Хрущёв. О культе личности и его последствиях. Закрытый доклад XX съезду КПСС.

174Исаак Дойчер. Сталин.

175И. В. Сталин. Октябрьский переворот. Правда, 6 ноября 1918 (№ 241). Сама статья содержится в: Сочинения, т. 4, стр. 152–154. Однако в этом томе указанная цитата из статьи удалена.

176К. Е. Ворошилов. Сталин и Красная армия. — М. Воениздат, 1939.

177О. Хлевнюк. Сталин. Жизнь одного вождя. Стр. 213.

178См. И. В. Сталин. Отчётный доклад на XVIII съезде. Сочинения, т. 14, стр. 290.

179И. В. Сталин. Выступления на расширенном заседании Политбюро ЦК ВКП(б) (конец мая 1941 года). Сочинения, т. 15, стр. 31.

180Там же, стр. 29.

181Постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы» 18 июня 1925 г.: «Правда», 1 июля 1925.

182И. В. Сталин. Об антисемитизме. Ответ на запрос Еврейского телеграфного агентства из Америки. Сочинения, т. 13, стр. 28.

183Поэтому не удивительно, что скрытый антисемитизм процветал даже в кругах высших функционеров КПСС, что я лично вынужден был констатировать. В Москве я однажды вступил в острый спор с Иваном Тимофеевичем Фроловым, с которым я познакомился в 1960 году, когда он был секретарём редакции журнала «Вопросы философии». Мы плотно сотрудничали в подготовке и организации заседаний редакций философских журналов социалистических стран, регулярно происходивших с 1962 года. Так как мы оба были единодушны в критическом отношении к Сталину и в особенности в отношении к его искажению и вульгаризации марксистской философии, между нами возникла долгая дружба. Позднее Фролов занялся руководящей деятельностью в ЦК КПСС, после чего стал главным редактором теоретического органа КПСС «Коммунист», и в конце концов поднялся до одного из важнейших советников Горбачёва, а также был избран членом Политбюро. Наши споры о его антисемитизме произошли, по всей вероятности, в начале 1970-х годов, и после того наши отношения стали более прохладными. Я сталкивался также с антисемитскими оговорками и других коллег моего ремесла, и можно считать их симптоматичными для довольно большой части советской номенклатуры.

184И. В. Сталин. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. Сочинения, т. 13, стр. 107.

185И. В. Сталин. Беседа с полковником Робинсом 13 мая 1933 г. Сочинения, т. 13, стр. 260.