249


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


До сих пор мы, излагая идеи Маркса, рассматривали преимущественно те возражения, которые делаются ему с теоретической точки зрения. Теперь нам полезно ознакомиться и с «практическим разумом» по крайней мере некоторой части его противников. При этом мы употребим приём сравнительно-исторический. Другими словами, мы рассмотрим сначала, как встретил идеи Маркса «практический разум» немецких утопистов, а потом уже обратимся к разуму наших дорогих и уважаемых соотечественников.

В конце сороковых годов у Маркса и Энгельса происходила интересная полемика с известным Карлом Гейнценом. Полемика сразу приняла очень горячий характер. Карл Гейнцен старался, что называется, вышучивать идеи своих противников и обнаружил в этом занятии ловкость, которая ни в чём не уступает ловкости г. Михайловского. Маркс и Энгельс в долгу, разумеется, не оставались. Не обошлось и без резкости. Гейнцен назвал Энгельса «легкомысленным, дерзким мальчишкой»; Маркс назвал Гейнцена представителем der grobianischen Literatur, а Энгельс объявил его «невежественнейшим человеком своего столетия». Вокруг чего же вертелся спор? Какие взгляды приписывал Гейнцен Марксу и Энгельсу? А вот какие. Гейнцен уверял, что, с точки зрения Маркса, нечего было делать в тогдашней Германии человеку, проникнутому мало-мальски благородными намерениями. По Марксу, — говорил Гейнцен, — «должно сначала наступить господство буржуазии, которое должно сфабриковать фабричный пролетариат», который уже с своей стороны начнёт действовать 1.

1 «Die Helden des deutschen Kommunismus», Bern 1848, S. 21 («Герои германского коммунизма», Берн 1848, стр. 21. — Ред.).

250

Маркс и Энгельс «не принимали в соображение того пролетариата, который создан тридцатью четырьмя немецкими вампирами», т. е., иначе сказать, всего немецкого народа, за исключением фабричных рабочих (слово «пролетариат» означает у Гейнцена лишь бедственное положение этого народа). Этот многочисленный пролетариат не имел, будто бы, по мнению Маркса, никакого права требовать лучшего будущего, потому что он носил на себе «лишь клеймо угнетения, а не фабричный штемпель; он должен был терпеливо голодать и умирать с голода (hungern und verhungern) до тех пор, пока Германия не сделается Англией. Фабрика есть школа, которую народ должен предварительно пройти для того, чтобы иметь право взяться за улучшение своего положения» 1.

Всякий, хоть немного знакомый с историей Германии, знает теперь, до какой степени нелепы были эти обвинения Гейнцена. Всякий знает, закрывали ли Маркс и Энгельс глаза на бедственное положение немецкого народа. Всякий понимает, справедливо ли было приписывать им ту мысль, что в Германии нечего делать благородному человеку, пока она не сделается Англией: кажется, эти люди делали кое-что и не дожидаясь подобного превращения своего отечества. Но почему же приписывал им Гейнцен весь этот вздор? Неужели по недобросовестности? Нет, мы опять скажем, тут была не вина его, а скорее беда его. Он просто не понял взглядов Маркса и Энгельса, и потому они показались ему вредными, а так как он горячо любил свою страну, то он и ополчился против этих, будто бы, вредных для неё взглядов. Но непонимание — плохой советник и очень ненадёжный помощник в споре. Вот почему Гейнцен и очутился в самом нелепом положении. Он был очень остроумный человек, но без понимания, на одном остроумии далеко не уедешь, и теперь «les rieurs» («смеющиеся». — Ред.) не на его стороне.

На Гейнцена, как видит читатель, приходится смотреть теми же глазами, какими надо смотреть у нас, по поводу

1 «Die Helden des deutschen Kommunismus», Bern 1848, S. 22 («Герои германского коммунизма», Берн 1848, стр. 22. — Ред.).

251

совершенно аналогичного спора, например, на г. Михайловского. Да и на одного ли г. Михайловского? Ведь все те, которые приписывают «ученикам» стремление определиться на службу к Колупаевым и Разуваевым, — а имя им легион, — ведь все они повторяют ошибку Гейнцена, ведь никто из них не придумал ни одного возражения против «экономических» материалистов, какое уже не фигурировало бы, почти пятьдесят лет тому назад, в аргументации Гейнцена. Если у них есть что-нибудь оригинальное, так это одно: наивное незнание того, до какой степени они не оригинальны. Им всё хочется найти «новые пути» для России, а по их невежеству «бедная русская мысль» попадает лишь на старые, полные рытвин, давно заброшенные пути европейской мысли. Странно это, но совершенно понятно, если применить к объяснению этого, по-видимому, странного явления «категорию необходимости». На известной стадии экономического развития данной страны в головах её интеллигенции «необходимо» вырастают известные благоглупости.

До чего комично было положение Гейнцена в споре с Марксом, покажет следующий пример. Он приставал к своим противникам, требуя от них подробного «идеала» будущего: скажите, спрашивал он их, как по-вашему должны быть устроены имущественные отношения? Каковы должны быть пределы частной собственности, с одной стороны, и общественной — с другой? Они отвечали ему, что в каждый данный момент имущественные отношения общества определяются состоянием его производительных сил, и что, поэтому, можно указать лишь общее направление общественного развития, но нельзя вырабатывать заранее никаких точно определённых законопроектов. Уже теперь можно сказать, что обобществление труда, создаваемое новейшей промышленностью, должно повести к национализации средств производства. Но нельзя сказать, в каких пределах можно было бы осуществить эту национализацию, положим, через десять лет: это зависело бы от того, в каких взаимных отношениях оказались бы тогда мелкая и крупная промышленность, крупное землевладение и крестьянская поземельная собственность и т. п. — Ну, стало быть, у вас нет

252

никакого идеала, — умозаключал Гейнцен; — хорош идеал, который будет сфабрикован лишь впоследствии машинами.

Гейнцен стоял на утопической точке зрения. Утопист, при выработке своего «идеала», всегда исходит, как мы знаем, из какого-нибудь отвлечённого понятия, — например, понятия о человеческой природе, — или из какого-нибудь отвлечённого принципа, например, принципа таких-то прав личности, или принципа «индивидуальности» и т. п., и т. п. Раз дан такой принцип, нетрудно, исходя из него, с совершеннейшей точностью, с мельчайшими подробностями определить, каковы должны быть (разумеется, неизвестно, в какое время и при каких обстоятельствах), положим, имущественные отношения людей. И понятно, что утопист с удивлением смотрит на тех, которые говорят ему, что не может быть таких имущественных отношений, которые были бы хороши сами по себе, без отношения к обстоятельствам места и времени. Ему кажется, что у таких людей совсем нет никаких «идеалов». Если читатель не совсем невнимательно следил за нашим изложением, то он знает, что в этом случае утопист очень не прав. У Маркса и Энгельса был идеал, и очень определённый идеал: подчинение необходимости — свободе, слепых экономических сил — силе человеческого разума. Исходя из этого идеала, они и направляли свою практическую деятельность, которая заключалась, разумеется, не в служении буржуазии, а в развитии самосознания тех самых производителей, которые должны со временем стать господами своих продуктов.

Марксу и Энгельсу нечего было «заботиться» о превращении Германии а Англию, или, как говорят теперь у нас, о служении буржуазии: буржуазия развивалась и без их усилий, и невозможно было остановить это развитие, т. е. не было таких общественных сил, которые способны были бы сделать это. Да и излишне было бы это делать, потому что старые экономические порядки были, в последнем счёте, не лучше буржуазных и в сороковых годах настолько устарели, что стали вредны для всех. Но невозможность остановить развитие капиталистического производства ещё не лишала мыслящих людей Германии

253

возможности служить благосостоянию её народа. У буржуазии есть свои неизбежные спутники: все те, которые действительно служат её кошельку в силу экономической необходимости. Чем развитее сознание этих невольных слуг, тем легче их положение, тем сильнее их сопротивление Колупаевым и Разуваевым всех стран и всех народов. Маркс и Энгельс и поставили себе задачей развивать это самосознание: согласно духу диалектического материализма, они с самого начала поставили перед собою совершенно, исключительно идеалистическую задачу.

Критерием идеала служит экономическая действительность. Так говорили Маркс и Энгельс, и на этом основании их заподозревали в каком-то экономическом молчалинстве, в готовности топтать в грязь экономически слабого и подслуживаться к экономически сильному. Источником таких подозрений было метафизическое понятие того, что разумели Маркс и Энгельс под словами: экономическая действительность. Когда метафизик слышит, что общественный деятель должен опираться на действительность, он думает, что ему советуют мириться с нею. Он не знает, что во всякой экономической действительности существуют противоположные элементы и что помириться с действительностью значило бы помириться лишь с одним из её элементов, с тем, который господствует в данное время. Материалисты-диалектики указывали и указывают на другой, враждебный этому, элемент действительности, на тот, в котором зреет будущее. Мы спрашиваем: опираться на этот элемент, брать его критерием своих «идеалов», — значит ли это прислуживаться к Колупаевым и Разуваевым?

Но если критерием идеала должна являться экономическая действительность, то понятно, что нравственный критерий идеала оказывается неудовлетворительным не потому, что нравственные чувства людей заслуживают пренебрежения или презрения, а потому, что эти чувства ещё не указывают нам правильного пути в деле служения интересам наших ближних. Врачу недостаточно сочувствовать положению своего больного: ему надо считаться с физическою действительностью организма, опираться на неё в борьбе с нею же. Если бы врач вздумал

254

довольствоваться нравственным негодованием против болезни, то он заслуживал бы самой злейшей насмешки. В этом смысле Маркс и осмеивал «морализирующую критику» и «критическую мораль» своих противников. А противники думали, что он насмехается над «нравственностью». «Человеческая нравственность и воля не имеют цены в глазах людей, которые сами не имеют ни нравственности, ни воли», — восклицал Гейнцен 1.

Надо, однако, заметить, что если наши русские противники «экономических» материалистов в общем только повторяют, — sans le savoir (не зная этого. — Ред.), — доводы своих немецких предшественников, то всё-таки они несколько разнообразят свою аргументацию некоторыми частностями. Так, например, немецкие утописты не предавались длинным рассуждениям о «законе экономического развития» Германии. У нас же рассуждения этого рода приняли поистине ужасающие размеры. Читатель помнит, что г. В. В. ещё в самом начале восьмидесятых годов обещал открыть закон экономического развития России. Правда, г. В. В. стал впоследствии побаиваться такого закона, но он сам же показал при этом, что боится его лишь временно, лишь до той поры, пока русская интеллигенция не откроет очень хорошего и очень доброго закона. Вообще же и г. В. В. охотно принимает участие в бесконечных спорах о том, должна или не должна Россия пройти через фазу капитализма. Ещё с семидесятых годов к этим спорам припутано было учение Маркса.

Как ведутся у нас такие споры, показывает самоновейшее слово г. С. Кривенко. Этот автор, возражая г. П. Струве, советует своему противнику получше вдуматься в вопрос об «обязательности и добрых последствиях капитализма».

«Если капиталистический режим представляет роковую, неизбежную стадию развития, через которую должно пройти всякое человеческое общество, если перед этою историческою необходимостью остаётся только склонить голову, то следует ли прибегать к мерам, которые могут

1 «Die Helden des deutschen Kommunismus», Bern 1848, S. 22 («Герои германского коммунизма», Берн 1848, стр. 22. — Ред.).

255

только замедлять наступление капиталистического порядка, и, наоборот, не следует ли облегчать переход к нему и употреблять все усилия к скорейшему его наступлению, т. е. стараться о развитии капиталистической промышленности и капитализации промыслов, о развитии кулачества… о разрушении общины, об обезземелении населения и вообще о выкуривании лишнего мужика из деревни на фабрики?» 1

Г. С. Кривенко ставит тут собственно два вопроса: 1) представляет ли собою капитализм роковую, неизбежную стадию? 2) если да, то какие вытекают из этого практические задачи? Остановимся на первом.

Г. С. Кривенко правильно формулирует его в том смысле, что одна, и притом огромнейшая, часть нашей интеллигенции в таком именно виде и задавалась им: представляет ли капитализм роковую, неизбежную стадию, через которую должно пройти всякое человеческое общество? Одно время думали, что Маркс отвечал на этот вопрос утвердительно, и очень огорчались этим. Когда было обнародовано известное письмо Маркса, будто бы, к г. Михайловскому 2, с удивлением увидели, что Маркс не признавал «обязательности» этой стадии, и тогда злорадно решили: ну и пристыдил же он своих русских учеников! Но злорадствовавшие забыли французскую пословицу: bien rira qui rira le dernier (хорошо посмеётся тот, кто посмеётся последний. — Ред.).

От начала до конца этого спора противники «русских учеников» Маркса предавались самому «неестественному празднословию».

Дело в том, что, рассуждая о применимости к России исторической теории Маркса, забыли безделицу: забыли выяснить себе, в чём же эта теория заключается. И поистине великолепен был тот просак, в который попали, благодаря этому, наши субъективисты с г. Михайловским во главе.

1 «Русское Богатство», декабрь 1893 г., отд. II, стр. 189.

2 В этом черновом, не получившем окончательной обработки наброске письма Маркс обращается не к г. Михайловскому, а к редактору «Отеч. Зап.». О г. Михайловском Маркс говорит в третьем лице.

256

Г. Михайловский прочитал (если прочитал) предисловие к «Zur Kritik», в котором изложена философско-историческая теория Маркса, и решил, что это не более как гегельянщина. Не заметив слона там, где слон действительно находился, г. Михайловский стал оглядываться по сторонам, и ему показалось, что он увидел, наконец, искомого слона в главе о капиталистическом накоплении, где речь идёт об историческом движении западного капитализма, а вовсе не об истории всего человечества.

Всякий процесс безусловно «обязателен» там, где он существует. Так, например, горение спички обязательно для неё, раз она загорелась; спичка «обязательно» гаснет, раз процесс горения пришёл к концу. В «Капитале» речь идёт о ходе капиталистического развития, «обязательного» для тех стран, где это развитие имеет место. Вообразив, что в указанной главе «Капитала» он имеет перед собою целую историческую философию, г. Михайловский решил, что, по мнению Маркса, капиталистическое производство обязательно для всех стран и для всех народов 1. Тогда он стал ныть по поводу затруднительного положения тех русских людей, которые и проч., и — шутник! — отдав должную дань своей субъективной потребности

1 См. статью: «Карл Маркс перед судом г. Ю. Жуковского» — «Отеч. Зап.», окт. 1877. «В шестой главе «Капитала» имеется параграф, озаглавленный: «Так называемое первоначальное накопление». Здесь Маркс имел в виду исторический очерк первых шагов капиталистического процесса производства, но дал нечто гораздо большее — целую философско-историческую теорию». Это, повторяем, совсем пустяки: историческая философия Маркса изложена в непонятом г. Михайловским предисловии к «Zur Kritik der politischen Oekonomie» в виде «нескольких обобщающих, теснейшим образом связанных между собой, идей». Но это мимоходом. Г. Михайловский ухитрился не понять Маркса даже в том, что касалось «обязательности» капиталистического процесса для Запада. Он увидал в фабричном законодательстве «поправку» к фатальной непреклонности исторического процесса. Воображая, что, по Марксу, — «экономическое» действует само по себе, без всякого участия людей, он был последователен, видя поправку в каждом вмешательстве людей в ход своего производительного процесса. Он не знал только, что, по Марксу, само это вмешательство в каждом данном своём виде есть неизбежный продукт данных экономических отношений. Извольте спорить о Марксе с людьми, которые не понимают его с таким замечательным постоянством!

257

в нытьё, он важно произнёс, обращаясь к г. Жуковскому: вы видите, и мы умеем критиковать Маркса, и мы не слепо следуем за тем, что magister dixit! (учитель сказал. — Ред.). Само собою разумеется, что всё это ни на шаг не подвинуло вперёд вопроса об «обязательности», но, прочитав нытьё г. Михайловского, Маркс вознамерился было пойти к нему на помощь. Он набросал в виде письма к редактору «Отечественных Записок» свои замечания на статью г. Михайловского. Когда, после смерти Маркса, набросок этот появился в нашей печати, русским людям, которые и проч., дана была, по крайней мере, возможность правильно решить вопрос об «обязательности».

Что мог сказать Маркс по поводу статьи г. Михайловского? Человек впал в беду, приняв за философско-историческую теорию Маркса то, что вовсе ею не было. Ясно, что этому последнему нужно было прежде всего выручить из беды подававшего надежды молодого русского писателя. Кроме того, русский молодой писатель жаловался, что Маркс приговаривает Россию к капитализму. Надо было показать русскому писателю, что диалектический материализм никаких стран ни к чему не приговаривает, что он не указывает пути, общего и «обязательного» для всех народов во всякое данное время; что дальнейшее развитие всякого данного общества всегда зависит от соотношения общественных сил внутри его, и что, поэтому, всякому серьёзному человеку надо, не гадая и не ноя по поводу какой-то фантастической «обязательности», изучить прежде всего это соотношение; только такое изучение и может показать, что «обязательно» и что «необязательно» для данного общества.

Всё это и сделал Маркс. Прежде всего он обнаружил «недоумение» г. Михайловского: «В главе о первоначальном накоплении я хочу нарисовать тот путь, каким в Западной Европе капиталистический строй вышел из недр феодально-экономического строя. В ней, следовательно, прослежен тот ход исторических событий, которым производитель был оторван от средств производства, причём первый превратился в наёмного рабочего (пролетария в современном смысле слова), а последние — в капитал.

258

В этой истории каждый переворот составляет эпоху, служа рычагом развития класса капиталистов; главную же основу такого развития составляет экспроприация земледельцев. В конце главы я говорю об исторической тенденции капиталистического накопления, утверждая, что его последним словом будет превращение капиталистической собственности в собственность общественную. В этих заключительных словах я не привожу никаких доказательств в пользу сделанного утверждения, по той простой причине, что само оно есть не что иное, как общий вывод длинного ряда рассуждений о капиталистическом производстве».

Для лучшего уяснения того обстоятельства, что г. Михайловский принял за историческую теорию то, что такой теорией не было и быть не могло, Маркс указывает на пример древнего Рима. Очень убедительный пример! В самом деле, если для всех народов «обязательно» пройти через капитализм, то как же быть с Римом, как быть со Спартой, как быть с государством инков, как быть со множеством других народов, которые сошли с исторической сцены, не исполнив этой своей мнимой обязанности? Марксу судьба этих народов не осталась неизвестной; следовательно, он не мог говорить о повсюдной «обязательности» капиталистического процесса.

«Моему критику, — говорит Маркс, — угодно было мой очерк истории происхождения западно-европейского капитализма превратить в целую историко-философскую теорию исторического пути народов, роковым образом предначертанного для каждого из них, каковы бы ни были условия его исторического бытия. Но я прошу извинить меня: такое толкование для меня одновременно и слишком почётно, и слишком постыдно».

Ну, ещё бы нет! Ведь подобное толкование превращало Маркса в одного из тех «людей с формулами», над которыми он смеялся ещё в своей полемике с Прудоном. Г. Михайловский приписал Марксу «формулу прогресса», а Маркс ответил: нет, покорнейше вас благодарю, мне этого добра не нужно.

Мы уже видели, как смотрели утописты на законы исторического развития (пусть припомнит читатель, что сказали

259

мы о Сен-Симоне). Законосообразность исторического движения принимала у них мистический вид; путь, по которому идёт человечество, был, в их представлении, как бы предначертан заранее, и никакие исторические события не могли изменить направления этого пути. Интересная психологическая аберрация! «Человеческая природа» является у утопистов исходным пунктом их исследований. Законы же развития этой природы, немедленно принимающие у них таинственный характер, переносятся куда-то вне человека и вне фактических отношений людей, в какую-то «супра-историческую» область.

Диалектический материализм и здесь переносит вопрос на совершенно другую почву, тем самым придавая ему совершенно новый вид.

Материалисты-диалектики «всё сводят к экономии». Мы уже объяснили, как надо понимать это. Но что же такое экономия? Это совокупность фактических отношений людей, составляющих данное общество, в их производительном процессе. Эти отношения не представляют собою неподвижной метафизической сущности. Они вечно изменяются под влиянием развития производительных сил, равно как под влиянием той исторической среды, которая окружает данное общество. Раз даны фактические отношения людей в процессе производства, из этих отношений вытекают роковым образом известные следствия. В этом смысле общественное движение законосообразно, и никто лучше Маркса не выяснил этой законосообразности. Но так как экономическое движение каждого общества имеет «самобытный» вид, вследствие «самобытности» условий, среди которых оно совершается, то не может быть никакой «формулы прогресса», охватывающей прошедшее и предсказывающей будущее экономическое движение всех обществ. Формула прогресса, это — та отвлечённая истина, которую, по словам автора «Очерков гоголевского периода русской литературы», так любили метафизики. Но, по его же справедливому замечанию, отвлечённой истины нет; истина всегда конкретна: всё зависит от обстоятельств времени и места, а если всё зависит от этих обстоятельств, то их, значит, и должны изучать люди, которые и проч.

260

«Для того, чтобы с уверенностью судить о ходе экономического развития современной России, я выучился по-русски и в продолжение нескольких лет изучал официальные и другие имеющиеся в печати источники по этому вопросу».

Русские ученики Маркса и в этом случае верны ему. Конечно, у одного из них могут быть более, у другого менее обширные экономические познания, но дело здесь не в размере познаний отдельных лиц, а в самой точке зрения. Русские ученики Маркса руководствуются не субъективным идеалом и не какой-нибудь «формулой прогресса», а обращаются к экономической действительности своей страны.

К какому же выводу пришёл Маркс относительно России? «Если Россия будет продолжать идти путём, избранным ею после 1861 года, она потеряет один из самых удобных случаев, который когда-либо исторический ход давал народу для минования всех перипетий капиталистического развития». Несколько ниже Маркс добавляет, что в последние годы Россия «довольно потрудилась» в смысле шествия по названному пути. С тех пор, как писано было это письмо (т. е., с 1877 года, прибавим мы от себя), Россия шла по этому пути всё дальше и всё быстрее.

Что же следует из письма Маркса? — Три вывода:

1) Пристыдил своим письмом он не русских своих учеников, а гг. субъективистов, которые, не имея ни малейшего понятия об его научной точке зрения, пытались переделать его самого по своему собственному образу и подобию, превратить его в метафизика и утописта.

2) Гг. субъективисты не устыдились письма по той простоя причине, что, — верные своему «идеалу», — они и письма не поняли.

3) Если гг. субъективисты хотят рассуждать с нами по вопросу о том, как и куда идёт Россия, то они в каждую данную минуту должны исходить из анализа экономической действительности.

Изучение этой действительности привело Маркса в семидесятых годах к условному заключению: «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, на который она вступила со времени освобождения крестьян, то она

261

сделается совершенно капиталистическою страной, а после этого, раз попавши под ярмо капиталистического режима, ей придётся подчиниться неумолимым законам капитализма наравне с другими народами-профанами. Вот и все!».

Вот и всё. Но русский человек, желающий трудиться для блага своей родины, не может удовольствоваться таким условным выводом; у него неизбежно возникает вопрос: будет ли продолжать она идти по этому пути? Не существует ли данных, позволяющих надеяться, что путь этот будет ею оставлен?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо опять-таки обратиться к изучению фактического положения страны, к анализу современной её внутренней жизни. Русские ученики Маркса, на основании такого анализа, утверждают: да, будет продолжать! Нет данных, позволяющих надеяться, что Россия скоро покинет путь капиталистического развития, на который она вступила после 1861 года. Вот и всё!

Гг. субъективисты думают, что «ученики» ошибаются. Им надо доказать это с помощью данных, доставляемых тою же русской действительностью. «Ученики» говорят: Россия будет продолжать идти по пути капиталистического развития не потому, что существует какая-то внешняя сила, какой-то таинственный закон, толкающий её на этот путь, а потому, что нет фактической внутренней силы, которая бы могла сдвинуть её с этого пути. Если гг. субъективисты думают, что такая сила есть, то пусть они скажут, в чём она заключается, пусть они докажут её присутствие. Мы очень рады будем их выслушать. До сих пор мы не слыхали от них на этот счёт ничего определённого.

— Как нет силы, а наши идеалы на что? — восклицают наши дорогие противники.

Ах, господа, господа! Право, вы наивны до умилительности! Ведь вопрос-то в том и заключается, как осуществить, допустим, хоть ваши идеалы, хотя они представляют собою нечто довольно-таки нескладное? Поставленный таким образом вопрос принимает, правда, очень прозаический характер, но пока он останется неразрешённым, ваши «идеалы» будут иметь лишь «идеальное» значение.

262

Привели доброго молодца в каменный острог, посадили за запоры железные, окружили стражей неусыпною. Добрый молодец только усмехается. Он берёт заранее припасённый уголёк, рисует на стене лодочку, садится в неё и… прощай тюрьма, прошай стража неусыпная, добрый молодец опять гуляет по свету белому.

Хорошая сказка! Но… только сказка. В действительности нарисованная на стене лодочка ещё никогда, никого и никуда не уносила.

Уже со времени отмены крепостного права Россия явно выступила на путь капиталистического развития. Гг. субъективисты прекрасно видят это, они сами утверждают, что старые экономические отношения разлагаются у нас с поразительною, всё более и более увеличивающеюся скоростью. Но это ничего, — говорят они один другому; мы посадим Россию в лодочку наших идеалов, и она уплывёт с этого пути за тридевять земель, в тридесятое царство.

Гг. субъективисты хорошие сказочники, но… «вот и всё!» Вот и всё, — а ведь этого страшно мало, и никогда ещё сказки не изменяли исторического движения народа, по той же самой прозаической причине, по которой ни один ещё соловей не был накормлен баснями.

У гг. субъективистов принята странная классификация «русских людей, которые…» на две категории: те, которые верят в возможность уплыть на лодочке субъективного идеала, признаются хорошими людьми, истинными народными доброжелателями. Тем же, которые говорят, что эта вера решительно ни на чём не основана, приписывается какая-то неестественная злонамеренность, стремление уморить русского мужика с голода. Никогда ещё ни в одной мелодраме не фигурировало таких злодеев, какими должны были бы быть, по мнению гг. субъективистов, последовательные русские «экономические» материалисты. Это удивительное мнение столь же основательно, как основательно было уже знакомое читателям мнение Гейнцена, который приписывал Марксу намерение оставить немецкий народ «hungern und verhungern» («голодать и умереть с голоду». — Ред.).

263

Г. Михайловский спрашивает себя, почему именно теперь явились господа, способные «с спокойной совестью обрекать миллионы людей на голодную смерть и нищету»? Г-н С. Н. Кривенко думает, что раз последовательный человек решил, что в России неизбежен капитализм, то ему остаётся лишь «стараться… о капитализации промыслов, о развитии кулачества… о разрушении общины, об обезземелении населения и вообще о выкуривании лишнего мужика из деревни». Г-н С. Н. Кривенко думает так единственно потому, что сам не способен к «последовательному» мышлению.

Гейнцен признавал, за Марксом, по крайней мере, пристрастие к труженикам, носившим на себе «фабричный штемпель». Гг. субъективисты не признают, повидимому, в «русских учениках Маркса» даже и этой маленькой слабости: они, мол, последовательно ненавидят всех сынов человеческих до единого. Всех их хотелось бы им уморить с голода, за исключением, пожалуй, представителей купеческого сословия. В самом деле, если бы г. Кривенко допускал в «учениках» некоторые добрые намерения в отношении фабричных рабочих, то не написал бы он только что цитированных строк.

«Стараться… вообще о выкуривании лишнего мужика из деревни». С нами крёстная сила! Зачем же стараться? Ведь прилив новых рабочих рук в среду фабричного населения поведёт к понижению заработной платы. Ну, а ведь даже и г. Кривенко известно, что понижение заработной платы не может быть полезно и приятно рабочим. Зачем же станут последовательные «ученики» стараться принести рабочему вред, сделать ему неприятность? Ясно, что эти люди последовательны только в своём человеконенавистничестве, что они не любят даже и фабричного рабочего! А может быть и любят, да на свой особый лад: любят — и потому стараются навредить: «люблю как душу, трясу как грушу». Странные люди! Удивительная последовательность!

«Стараться… о развитии кулачества, о разрушении общины, об обезземелении населения». Какие ужасы! Но зачем же стараться обо всём этом? Ведь развитие кулачества и обезземеление населения может отразиться на

264

понижении его покупательной способности, а понижение его покупательной способности поведёт к понижению спроса на фабричные изделия, понизит спрос на рабочую силу, т. е. понизит заработную плату. Нет, последовательные «ученики» не любят рабочего человека! Да и одного ли рабочего человека? Ведь уменьшение покупательной силы населения вредно отразится даже на интересах предпринимателей, составляющих, по уверению гг. субъективистов, предмет нежнейших попечений для «учеников». Нет, что ни говорите, а удивительные люди эти ученики!

«Стараться… о капитализации промыслов»… не «стесняться ни скупкою крестьянской земли, ни открытием лавок и кабаков, ни иною нечистоплотною деятельностью…» Но зачем же всё это будут делать последовательные люди? Ведь они убеждены в неизбежности капиталистического процесса; следовательно, если бы заведение, например, кабаков было существенной частью этого процесса, то неизбежно явились бы кабаки (которых, надо думать, теперь не существует). Г. Кривенко кажется, что нечистоплотная деятельность должна ускорять движение капиталистического процесса. Но, опять скажем, если капитализм неизбежен, «нечистоплотность» явится сама собою. Чего же так «стараться» о ней последовательным ученикам Маркса?

— Тут уже теория умолкает у них перед требованием нравственного чувства: видят, что нечистоплотность неизбежна, обожают её за эту неизбежность и со всех сторон спешат ей на помощь, а то, мол, не скоро управится без нас бедная неизбежная нечистоплотность.

Так, что ли, г. Кривенко? Если — нет, то все ваши рассужденяя о «последовательных учениках» никуда не годятся. А если — да, то никуда не годится ваша личная последовательность, ваша собственная «познавательная способность».

Возьмите, что вам угодно, хотя бы капитализчцию промыслов. Она представляет собою двусторонний процесс: появляются, во-первых, люди, скопляющие в своих руках средства производства, а, во-вторых, люди, употребляющие в дело эти производительные средства за известную

265

плату. Положим, что нечистоплотность составляет отличительную черту людей первого разряда, но ведь те, которые по найму трудятся на них, могут, кажется, и миновать эту «фазу» нравственного развития? А если так, то что же будет нечистоплотного в моей деятельности, если я посвящу её этим самым людям, если я буду развивать их самосознание и отстаивать их материальные интересы? Г. Кривенко скажет, может быть, что такая деятельность замедлит развитие капитализма. Нисколько. Пример Англии, Франции и Германии покажет ему, что там такая деятельность не только не замедлила развитие капитализма, но, напротив, ускорила его, чем, между прочим, приблизила и практическое решение некоторых тамошних проклятых вопросов.

Или возьмём разрушение общины. Это тоже двусторонний процесс: крестьянские наделы скопляются в руках кулаков; всё бо́льшая и бо́льшая часть прежде самостоятельных хозяев обращается в пролетариев. Всё это, разумеется, сопровождается столкновением интересов, борьбой. Приходит на этот шум «русский ученик», воссылает краткий, но прочувствованный гимн «категории необходимости» и… открывает кабак! Так поступит самый «последовательный»; более умеренный ограничится открытием лавочки. Так, что ли, г. Кривенко? А почему бы «ученику» не стать на сторону деревенских бедняков?

— Но если он захочет стать на их сторону, он должен будет стараться мешать их обезземелению? — Ну, положим, должен стараться. — А это замедлит развитие капитализма. — Нисколько не замедлит. Напротив, даже ускорит его. Гг. субъективистам всё кажется, что община «сама собой» стремится перейти в какую-то «высшую форму». Они заблуждаются. Единственное действительное стремление общины, это — стремление к разложению, и чем лучше было бы положение крестьянства, тем скорее разложилась бы община. Кроме того, разложение может произойти при условиях, более или менее выгодных для народа. «Ученики» должны «стараться» о том, чтобы оно совершилось при условиях, наиболее для него выгодных.

— А почему бы не предупредить самого разложения?

266

— А почему вы не предупредили голода 1891 года? Не могли? Мы верим вам, и мы сочли бы наше дело проигранным, если бы нам оставалось только относить на счёт вашей нравственности подобные независевшие от вас события, вместо того, чтобы опровергать ваши воззрения с помощью логической аргументации. Но зачем же вы воздаёте нам другою мерою? Зачем вы, в спорах с нами, изображаете народную нищету, как будто бы она была нашим делом? Потому что там, где не вывозит логика, вывозят иногда слова, особенно жалкие слова. Вы не могли предупредить голода 1891 года? Кто же поручится, что вы сможете предупредить разложение общины, обезземеление крестьянства? Возьмём столь любезный эклектикам средний путь: вообразим, что в некоторых случаях вам удастся предупредить всё это. Ну, а в тех случаях, где ваши усилия окажутся неудачными, где, вопреки им, община всё-таки разложится, где крестьяне всё-таки окажутся безземельными, как будете вы поступать с этими жертвами рокового процесса? Харон перевозил через Стикс только такие души, которые в состоянии были заплатить ему за этот труд. Станете ли вы принимать в вашу лодочку, для перевозки в царство субъективного идеала, только действительных членов общины? Станете ли вы отбиваться вёслами от сельских пролетариев? Вы, вероятно, сами согласитесь, господа, что это было бы очень «нечистоплотно». А раз вы согласитесь с этим, то вам придётся поступить по отношению к ним совершенно так, как, по нашему мнению, следует поступать всякому порядочному человеку, т. е. не заводить кабаки для продажи им дурмана, а увеличивать силу их сопротивления против кабака, против кабатчика и против всякого дурмана, какой только подносит или будет подносить им история.

Или, может быть, теперь мы начинаем рассказывать сказки? Может быть, община не разлагается? Может быть, обезземеление народа не совершается фактически? Может быть, мы выдумали это с единственной целью ввергнуть в нищету крестьянина, пользовавшегося до сих пор завидным благосостоянием? Но разверните любое исследование ваших же единомышленников, и оно покажет вам, как обстояло до сих пор, т. е. раньше, чем хотя

267

бы один «ученик» открыл кабак или завёл лавочку. Когда вы спорите с нами, вы изображаете дело так, как будто народ живёт уже в царстве ваших субъективных идеалов, а мы, по свойственному нам человеконенавистничеству, тащим его за ноги вниз, в прозу капитализма. Но дело обстоит как раз наоборот: существует именно капиталистическая проза, а мы спрашиваем себя: как бороться с этой прозой, как поставить народ в положение, хоть немного приближающееся к «идеальному»? Вы можете находить, что мы отвечаем на этот вопрос неправильно, но зачем же извращать наши намерения? Ведь, право же, это «нечистоплотно»; право же, такая «критика» недостойна даже «суздальцев».

Но как же бороться с капиталистической прозой, которая, повторяем, уже существует независимо от наших и от ваших усилий? У вас один ответ: «закрепить общину», упрочить связь крестьянина с землёй. А мы отвечаем вам, что это — ответ, достойный лишь утопистов. Почему? Потому что это отвлечённый ответ. По-вашему, община хороша всегда и везде, а, по-нашему, отвлечённой истины нет, истина всегда конкретна, всё зависит от обстоятельств времени и места. Было время, когда община могла быть полезной всему народу; есть, вероятно, и теперь местности, где она выгодна для земледельцев. Не мы станем восставать против такой общины. Но в целом ряде случаев община превратилась в средство эксплоатации крестьянина. Против такой общины мы восстаём, как против всего вредного для народа. Припомните того крестьянина, который у Г. И. Успенского платит «спуста». Как следует, по-вашему, поступить с ним? Перевезти его в царство идеала, — отвечаете вы. Очень хорошо, перевозите с господом. Но пока он ещё не перевезён, пока он ещё не сидит на лодочке идеала, пока лодочка ещё не подъехала к нему и пока ещё неизвестно, когда она подъедет, не лучше ли было бы ему избавиться от платежа «спуста»? Не лучше ли ему перестать быть членом общины, которая обеспечивает ему только совершенно непроизводительные расходы, да разве лишь ещё периодическую порку в волостном правлении? Мы думаем, что — лучше, а вы за это обвиняете нас в намерении уморить

268

народ с голода. Справедливо ли это? Нет ли тут некоторой «нечистоплотности»? Или, может быть, вы действительно не способны попять нас? Неужели это так? Чаадаев говорил когда-то, что русскому человеку неизвестен даже силлогизм Запада. Неужели это как раз votre cas? Мы допускаем, что г. С. Кривенко совершенно искренно не понимает пас; допускаем это и по отношению к г. Карееву, и по отношению к г. Южакову. Но г. Михайловский всегда казался нам человеком ума значительно более «острого».

Что придумали вы, господа, для улучшения судьбы миллионов фактически обезземеленных крестьян? Когда речь заходит о платящих «спуста», вы умеете давать лишь один совет: хотя и платит он «спуста», а всё-таки надо, чтобы не разрушалась его связь с общиной, потому что, когда разрушится она, её уж не восстановишь. Конечно, это поведёт за собою временные неудобства для платящих «спуста», но… «не беда, что потерпит мужик».

Таким-то образом и выходит, что наши гг. субъективисты готовы приносить в жертву своим идеалам самые насущные интересы народа! Таким-то образом и выходит, что их проповедь на деле становится всё более и более вредоносной для народа.

«Быть энтузиасткой сделалось её общественным положением», — говорит Толстой об Анне Павловне Шерер. Ненавидеть капитализм стало общественным положением наших субъективистов. Какую пользу мог принесть России энтузиазм старой девы? Ровно никакой. Какую пользу приносит русским производителям «субъективная» ненависть к капитализму? Тоже никакой.

Но энтузиазм Анны Павловны был, по крайней мере, безвреден. Утопическая же вражда к капитализму начинает положительно вредить русскому производителю, потому что делает нашу интеллигенцию крайне неразборчивой по отношению к средствам закрепления общины. Едва заговорят о таком закреплении, тотчас наступает тьма, в которой все кошки кажутся серыми, и гг. субъективисты готовы любезно лобызаться с «Московскими Ведомостями». И всё это «субъективное» умопомрачение идёт как раз на пользу тому кабаку, который «ученики»

269

собираются, будто бы, культивировать. Стыдно сказать, а грех утаить: утопические враги капитализма оказываются на деле пособниками капитализма в самом грубом, в самом гнусном и в самом вредном его виде.

До сих пор мы говорили об утопистах, старавшихся или старающихся ныне придумать то или другое возражение против Маркса. Теперь посмотрим, как ведут или вели себя утописты, склонные на него ссылаться.

Гейнцен, — которого с такою поразительною точностью воспроизводят ныне гг. российские субъективисты в спорах с «русскими учениками», — был утопистом демократическо-буржуазного направления. Но в Германии сороковых годов было много утопистов направления, противоположного этому.

Социально-экономическое положение Германии было тогда в общих чертах таково.

С одной стороны, быстро развивалась буржуазия, настоятельно требовавшая от немецких правительств всякого рода вспомоществований и поддержек. Известный Zollverein (Таможенный союз. — Ред.) был целиком её делом, причём агитация в его пользу велась не только с помощью «ходатайств», но также и посредством более или менее научных исследований: напомним Фридриха Листа. С другой стороны, разрушение старых экономических «устоев» сделало немецкий народ беззащитным в отношении к капитализму. Крестьяне и ремесленники были уже достаточно вовлечены в процесс капиталистического движения, чтобы испытывать на себе все его невыгодные стороны, особенно сильно дающие себя чувствовать в переходные периоды. Но трудящаяся масса ещё мало способна была тогда к сопротивлению. Она ещё не могла дать сколько-нибудь заметного отпора представителям капитала. Ещё в шестидесятых годах Маркс говорил, что Германия страдает одновременно и от развития капитализма, и от недостатка его развития. В сороковых годах её страдания от недостатка развития капитализма были ещё сильнее. Капитализм разрушил старые устои крестьянской жизни; кустарная промышленность, прежде процветавшая в Германии, должна была теперь выдерживать непосильную для неё конкуренцию машинного

270

производства. Кустари беднели, с каждым годом попадая всё в более и более тяжёлую зависимость от скупщиков. А в то же время крестьяне должны были нести целый ряд таких повинностей по отношению к помещикам и государству, которые могли, пожалуй, быть неотяготительны в прежнее время, но в сороковых годах становились тем тяжелее, что они всё менее и менее соответствовали фактическим условиям крестьянской жизни. Бедность крестьян приняла поразительные размеры; кулак сделался полным господином деревни; крестьянский хлеб нередко покупался им ещё на корню; нищенство стало родом отхожего промысла. Тогдашние исследователи указывали на общины, в которых из нескольких тысяч семейств не нищенствовало только несколько сот. В иных местах, — вещь почти совершенно невероятная, но своевременно констатированная немецкой печатью, — крестьяне питались падалью. Покидая деревни, они не находили достаточно заработка в промышленных центрах, и печать указывала на возрастающую безработицу и вызываемую ею эмиграцию.

Вот как рисует один из самых передовых органов того времени положение трудящейся массы: «Сто тысяч прядильщиков в Равенсбергском округе и в других местностях немецкого отечества не могут уже жить своим трудом, они не находят сбыта своим изделиям (речь идёт, главным образом, о кустарях), они ищут работы и хлеба, не находя ни той, ни другого, потому что трудно, если не невозможно, им найти заработок помимо пряденья. Существует огромная конкуренция между рабочими из-за самой ничтожной платы» 1.

Народная нравственность несомненно падала. Разрушению старых экономических отношений соответствовала расшатка старых нравственных понятий. Газеты и журналы того времени полны жалоб на пьянство рабочих, на половой разврат в их среде, на франтовство и мотовство, развивающиеся между ними рядом с уменьшением заработной платы. В немецком рабочем ещё не замечалось

1 «Der Gesellschaftsspiegel», Band I, S. 78 («Зеркало общества», т. I, стр. 78. — Ред.). Корреспонденция из Вестфалии.

271

признаков новой нравственности, — той нравственности, которая стала быстро развиваться впоследствии на основе нового освободительного движения, вызванного самим развитием капитализма. Освободительное движение массы тогда ещё не начиналось. Её глухое недовольство сказывалось время от времени лишь безнадёжными стачками, да бесцельными бунтами, бессмысленным разрушением машин. Но уже в головы немецких рабочих начинали попадать искры сознания. Книга, составлявшая ненужную роскошь при старых порядках, сделалась предметом необходимости при новых. Страсть к чтению стала овладевать рабочими.

Таково было то положение дел, с которым надо было считаться благомыслящей части немецкой интеллигенции (der Gebildeten — как говорили тогда). Что делать, как помочь народу? Устранить капитализм, — отвечала интеллигенция. Появившиеся к тому времени сочинения Маркса и Энгельса радостно были встречены частью немецкой интеллигенции, как ряд новых научных доводов в пользу необходимости устранения капитализма. «Между тем как либеральные гг. политики с новой силой затрубили в Листову трубу покровительственного тарифа, стараясь уверить…, что они заботятся о подъёме промышленности, главным образом, в интересах рабочего класса, а их противники, энтузиасты свободной торговли, старались доказать, что Англия сделалась цветущей классической страной торговли и промышленности вовсе не вследствие покровительства, — чрезвычайно кстати явилась превосходная книга Энгельса о положении рабочего класса в Англии, разрушившая последние иллюзии. Всеми признано, что эта книга составляет одно из замечательнейших произведений нового времени. Рядом неопровержимейших доводов показывает она, в какую пропасть стремится упасть общество, делающее своим двигательным принципом личную алчность, свободную конкуренцию частных предпринимателей, для которых деньги — бог» 1.

1 «Der Gesellschaftsspiegel», Band I, S. 36. Notizen und Nachrichten («Зеркало общества», т. 1, стр. 36, Заметки и известия. — Ред.).

272

Итак, надо устранить капитализм, иначе Германия упадает в ту пропасть, на дне которой уже лежит Англия. Это доказано Энгельсом. Кто же устранит капитализм? Интеллигенция, die Gebildeten. Особенность Германии, по словам одного из таких Gebildeten, именно состояла в том, что в ней устранить капитализм призвана немецкая интеллигенция, между тем как «на Западе (in den westlichen Landern) с ним борются больше рабочие» 1. Как же устранит капитализм немецкая интеллигенция? Посредством организации производства (Organisation der Arbeit) (Организация труда. — Ред.). Что же должна делать интеллигенция для организации производства? Выходивший в Кёльне в 1845 г. «Allgemeines Volksblatt» предлагал следующие меры:

1) Содействие народному образованию, организацию народных чтений, концертов и т. п.

2) Устройство больших мастерских, в которых рабочие, ремесленники и кустари могли бы работать на себя, а не на предпринимателя или на скупщика. «Allgemeines Volksblatt» надеялся, что со временем эти ремесленники-кустари сами собою сгруппируются в ассоциации.

3) Учреждение складов для продажи изделий, которые будут доставляться кустарями и ремесленниками, а также и национальными мастерскими.

Эти меры спасут Германию от язвы капитализма. А принять их тем легче, — прибавляет цитируемый листок, — что «здесь и там уже начали устраивать постоянные склады, так называемые промышленные базары, в которых ремесленники могут выставлять для продажи свои товары», получая под них тотчас же некоторую ссуду… Далее следует изображение выгод, которые проистекут из всего этого и для производителя и для потребителя.

1 См. статью Hess'а (Гесса. — Ред.) в том же томе того же толстого журнала, стр. 1 и следующие. Ср. также «Neue Anekdoten», herausgegeben von Karl Grün, Darmstadt 1845, S. 220 («Новые анекдоты», изданные Карлом Грюном, Дармштадт 1845, стр. 220. — Ред.). В Германии, в противоположность с Францией, борьбой с капитализмом занимается и «обеспечивает победу мд ним» образованное меньшинство.

273

Устранить капитализм кажется всего легче там, где он ещё слабо развит. Поэтому немецкие утописты часто и охотно оттеняли то обстоятельство, что Германия ещё не Англия; Гейнцен даже прямо готов был отрицать существование фабричного пролетариата в Германии. Но так как для утопистов главное дело заключалось в том, чтобы доказать «обществу» необходимость организации производства, то они без труда и незаметно для себя переходили, по временам, на точку зрения людей, утверждающих, что немецкий капитализм не может уже развиваться далее вследствие свойственных ему противоречий, что внутренний рынок уже переполнен, что покупательная сила населения падает, завоевание внешних рынков мало вероятно и что, поэтому, число занятых в обрабатывающей промышленности рабочих непременно должно всё более и более уменьшаться. На такую точку зрения стал не раз цитированный нами журнал «Der Gesellshaftsspiegel», один из самых главных органов тогдашних немецких утопистов, после появления интересной брошюры Л. Буля: «Andeutungen über die Noth der arbeitenden Klassen und über die Aufgade der Vereine zum Wohl derselben», Berlin 1845 («Указания на нужду трудящихся классов и на задачи, стоящие перед союзами по улучшению их положения», Берлин 1845. — Ред.). Буль спросил себя: в состоянии ли союзы для поднятия благосостояния рабочего класса справиться со своей задачей? А чтобы ответить на этот вопрос, он выдвинул другой, именно вопрос о том, откуда проистекает в настоящее время бедность рабочего класса? Бедняк и пролетарий возсе не одно и то же, — говорит Буль. Бедияк не хочет или не может работать; пролетарий ищет работы; он способен к ней, но её нет, и он впадает в нищету. Такое явление было совершенно неизвестно в прежние времена, хотя всегда были бедные и всегда были угнетённые, — например, крепостные крестьяне.

Откуда же взялся пролетарий? Его создала конкуренция. Конкуренция, разбив старые узы, связывавшие производство, вызвала небывалый расцвет промышленности. Но она же заставляет предпринимателей понижать цену своих продуктов. Поэтому они стараются уменьшать

274

заработную плату или число рабочих рук. Эта последняя цель достигается усовершенствованием машин, которые выбрасывают на улицу множество рабочих. Кроме того, ремесленники не могут выдержать конкуренцию машинного производства и тоже обращаются в пролетариев. Заработная плата всё более и более падает. Буль указывает на пример ситценабивного производства, которое процветало в Германии ещё в двадцатых годах. Заработная плата была тогда очень высока. Хороший рабочий мог заработать от 18 до 20 талеров в неделю. Но явились машины, с ними женский и детский труд, — и заработная плата страшно понизилась. Принцип свободной конкуренции действует так всегда и всюду, где он достигает господства. Он ведёт к перепроизводству, а перепроизводство к безработице. И чем больше совершенствуется крупная промышленность, тем более растёт безработица, тем меньше становится число занятых в промышленных предприятиях рабочих. Что это действительно так, доказывается тем обстоятельством, что указанные бедствия имеют место только в промышленных странах, земледельческие же государства их не знают. Но создаваемое свободной конкуренцией положение дел чрезвычайно опасно для общества (für die Gesellschaft), и потому общество не может оставаться равнодушным к нему. Что же делать обществу? Здесь Буль обращается к вопросу, который стоит, так сказать, в переднем углу его сочинения: в состоянии ли вообще какой-нибудь союз искоренить бедность рабочего класса?

Местный берлинский союз для помощи рабочему классу задался целью «не столько устранять существующую нищету, сколько воспрепятствовать возникновению нищеты в будущем». К этому союзу и обращается теперь Буль. Как предупредите вы возникновение нищеты в будущем, — спрашивает он; — что вы сделаете для этого? Нищета современного рабочего происходит от недостатка спроса на труд. Рабочему нужна не милостыня, а работа. Откуда же возьмёт союз работу? Чтобы увеличился спрос на труд, надо, чтобы увеличился спрос на продукты труда. А этот спрос уменьшается, благодаря уменьшению заработка трудящейся массы. Или, может быть, союз откроет

275

новые рынки? Буль и этого не считает возможным. Он приходит к заключению, что задача, которую поставил себе берлинский союз, есть лишь «благодушная иллюзия».

Буль советует берлинскому союзу получше вдуматься в причины нищеты рабочего класса, прежде чем вступить в борьбу с нею. Паллиативам он не придаёт значения. «Биржи труда, сберегательные и пенсионные кассы и тому подобное могут, конечно, улучшить положение немногих отдельных лиц, но не вырвут корня зла». Не вырвут его и ассоциации: «И ассоциации не избежать тяжёлой необходимости (dura necessitas) конкуренции».

В чём видел сам Буль средство для устранения зла,— это трудно вывести с точностью из его брошюры. Он как будто намекает, что для помощи злу нужно вмешательство государства, прибавляя, однако, что результат такого вмешательства был бы сомнителен. Как бы то ни было, но его брошюра произвела сильное впечатление на тогдашнюю немецкую интеллигенцию. И вовсе не в смысле разочарования. Напротив, в ней увидели новое доказательство необходимости организации труда.

Вот что говорит о брошюре Буля журнал «Der Gesellschaftsspiegel».

«Известный берлинский писатель Л. Буль издал сочинение под названием «Andeutungen» и т. д. Он думает, — и мы разделяем его мнение, — что бедствия рабочего класса происходят от избытка производительных сил; что этот избыток есть следствие свободной конкуренции и новейших открытий и изобретений в физике и механике; что возвращение к цехам и корпорациям было бы так же вредно, как затруднять открытия и изобретения; что, поэтому, при существующих общественных условиях (курсив автора рецензий) нет действительных средств для помощи рабочим. Предположив, что современные эгоистические частно-предпринимательские отношения останутся неизменными, надо согласиться с Булем, что никакой союз не в состоянии уничтожить существующую нищету. Но такое предположение вовсе не необходимо; напротив, могли бы возникнуть и уже возникают союзы, которых цель есть устранение мирным путём вышеуказанной эгоистической основы нашего общества. Надо

276

только, чтобы правительство не затрудняло такой деятельности союзов».

Ясно, что рецензент не понял или не хотел понять мысли Буля, но для нас это не важно. Мы обратились к Германии лишь для того, чтобы с помощью уроков, даваемых её историей, лучше разобраться в некоторых умственных течениях современной России. А в этом смысле движение немецкой интеллигенции сороковых годов заключает в себе много поучительного для нас.

Во-первых, аргументация Буля напоминает нам аргументацию г. Н.—она. И тот, и другой начинают указанием на развитие производительных сил как на причину понижения спроса на труд и, следовательно, относительного уменьшения числа рабочих. И тот, и другой говорит о переполнении внутреннего рынка и о вытекающей из этого неизбежности дальнейшего уменьшения спроса на рабочую силу. Буль не признавал, невидимому, возможности завоевания немцами иностранных рынков; г. Н.—он решительно не признаёт этой возможности по отношению к русским промышленникам. Наконец, и у того, и у другого этот вопрос об иностранных рынках остаётся совершенно неисследованным: ни тот, ни другой не приводят в пользу своего мнения ни одного серьёзного довода.

Буль не делает из своего исследования другого явного вывода, кроме того, что надо хорошо вдуматься в положение рабочего класса, прежде чем помогать ему. Г. Н.—он приходит к тому заключению, что перед нашим обществом стоит, правда, трудная, однако не неразрешимая задача организовать наше национальное производство. Но если дополнить взгляды Буля теми соображениями, которые высказал по поводу их цитированный нами рецензент журнала «Der Gesellschaftsspiegel» («Зеркало общества». — Ред.), то получится как раз вывод г. Н.—она. Г. Н.—он = Буль + рецензент. А эта «формула» наводит нас вот на какие размышления.

Г. Н.—она называют у нас марксистом и даже единым «истинным» марксистом. Но можно ли сказать, что сумма взглядов Буля и рецензента на положение Германии сороковых годов равнялась взглядам Маркса на то

277

же положение? Другими словами, был ли Буль, — дополненный рецензентом, — марксистом, и притом единым истинным марксистом, марксистом par excellence? (по преимуществу. — Ред.). Конечно, нет. Из того, что Буль указывал на противоречие, в которое попадает капиталистическое общество благодаря развитию производительных сил, ещё не следует, что он стоял на точке зрения Маркса. Он рассматривал эти противоречия с очень отвлечённой точки зрения, и уже благодаря одному этому его исследование не имело, по духу своему, ничего общего со взглядами Маркса. Наслушавшись Буля, можно было подумать, что немецкий капитализм не сегодня, завтра задохнётся под тяжестью собственного развития, что ему дальше идти уже некуда, что промыслы окончательно капитализированы и что число немецких рабочих быстро пойдёт на убыль. Таких взглядов Маркс не высказывал. Напротив, когда ему случалось говорить в конце сороковых годов, а в особенности в начале пятидесятых годов, о ближайшей судьбе немецкого капитализма, он говорил совсем другое. Только люди, совершенно не понимавшие его взглядов, могли бы признать истинными марксистами немецких Н.—онов 1.

Немецкие Н.—оны рассуждали так же отвлечённо, как и наши нынешние Були и Фолльграфы. Рассуждать

1 Н.—онов было много в тогдашней Германии и самых различных направлений. Замечательнее всего, может быть, консервативные. Так, например, доктор Карл Фолльграф, ordentlicher Professor der Reclite (ординарный профессор права.—Ред.), в брошюре, носящей чрезвычайно длинное заглавие («Von der über und unter ihr naturnothwendiges Mass erweiterten und herabgedrückten Concurrenz in allen Nahrungs — und Erwerbszweigen des bürgerlichen Lebens, als der nächsten Ursache des allgemeinen, alle Klassen mehr oder weniger drückengen Nothstandes in Deutschland, insonderheit des Getreidewuchers, sowie von den Mitteln zu ihrer Abstellung», Darmstadt 1848) («О конкуренции во всех отраслях производства предметов питания и отраслях промышленности, существующих в гражданском обществе, конкуренции, выходящей за естественно необходимые пределы или же не достигающей их, — как о ближайшей причине всеобщей нужды в Германии, более или менее давящей на все классы, в особенности как о причине хлебного ростовщичества, а равно как и о мерах к устранению её», Дармштадт 1848. — Рeд.), изображал экономическое положение «немецкого отечества» поразительно сходно с тем, как изображено русское экономическое положение в книге

278

отвлечённо значит ошибаться даже в тех случаях, когда исходишь из совершенно верного принципа. Знаете ли вы, читатель, что такое антифизика д'Аламбэра? Д'Аламбэр говаривал, что он, на основании самых бесспорных физических законов, докажет неизбежность явлений, совершенно невозможных в действительности. Надо только, следя за действием каждого данного закона, забыть на время, что существуют другие законы, видоизменяющие его действие. Результат, наверное, получится совершенно нелепый. В доказательство этого Д'Аламбэр приводил несколько действительно блистательных примеров и собирался даже написать в свободное время целую антифизику. Гг. Фолльграфы и Н.—оны уже не в шутку, а серьёзно пишут антиэкономии. Их приём таков. Они берут известный неоспоримый экономический закон, они правильно указывают на его тенденцию; затем они забывают, что осуществление этого

«Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства». Фолльграф тоже изображал дело так, как будто развитие производительных сил уже привело, «под влиянием свободной конкуренции», к относительному уменьшению числа занятых в промышленности рабочих. У него подробнее, чем у Буля, изображено влияние безработицы на состояние внутреннего рынка. Производители одной отрасли промышленности являются в то же время потребителями для продуктов других отраслей, но так как безработица лишает производителей платёжной силы, то спрос уменьшается, вследствие чего безработица становится всеобщей, и возникает полный пауперизм (volliger Pauperismus)… «А так как и крестьянство разоряется вследствие чрезмерной конкуренции, то наступает полный застой в делах. Общественный организм разлагается, его физиологические процессы приводят к появлению дикой массы, а голод вызывает в этой массе брожение, против которого бессильны государственные кары и даже оружие». Свободная конкуренция ведёт в деревнях к измельчанию крестьянских участков. Ни в одном из крестьянских дворов рабочие силы не находят себе достаточного приложения в течение круглого года. «Таким образом, в тысячах деревень, особенно в малоплодородных местностях, почти совершенно, как в Ирландии, бедные крестьяне стоят без работы и без занятий перед дверями своих домов. Никто из них не в состоянии помочь другому, ибо все они имеют слишком мало, все нуждаются в заработке, все ищут и не находят работы». Фолльграф с своей стороны придумал ряд «мероприятий» для борьбы с разрушительным действием «свободной конкуренции», хотя и не в духе социалистического журнала «Der Gesellschaftsspiegel».

279

закона в жизни есть целый исторический процесс, и изображают дело так, как будто тенденция данного закона уже целиком осуществилась в жизни к тому времени, когда они стали писать свои исследования. Если при этом данный Фолльграф, Буль или Н.—он нагромоздит вороха хотя бы плохо переваренного статистического материала, да примется кстати и некстати цитировать Маркса, то его «очерк» примет вид научного, убедительного исследования в духе автора «Капитала». Но это оптический обман, не более того.

Что, например, Фолльграф многое упустил при анализе экономической жизни в современной ему Германии, показывает то бесспорное обстоятельство, что совершенно не сбылось его пророчество относительно «разложения общественного организма» этой страны. А что г. Н.—он совершенно всуе приемлет имя Маркса, подобно тому, как г. Ю. Жуковский всуе прибегал, бывало, к интегральному исчислению, без труда поймёт даже почтеннейший С. Н. Кривенко.

Вопреки мнению тех господ, которые упрекают Маркса в односторонности, этот писатель никогда не рассматривал экономического движения данной страны вне связи его с теми общественными силами, которые, вырастая на его почве, сами влияют на его дальнейшее направление (это пока ещё не совсем ясно для вас, г. С. Н. Кривенко, но — терпение!). Дано известное экономическое состояние, — этим самым даны известные общественные силы, действие которых необходимо отразится на дальнейшем развитии этого положения (терпение оставляет вас, г. Кривенко? Вот вам наглядный пример). Дана экономия Англии эпохи первоначального капиталистического накопления. Этим самым были даны те общественные силы, которые, между прочим, заседали в тогдашнем английском парламенте. Действие этих общественных сил было необходимым условием дальнейшего развития данного экономического положения, а направление их действия обусловливалось свойствами этого положения. — Дано экономическое положение современной Англии; этим самым даны её современные общественные силы, действие которых скажется на будущем экономическом развитии

280

Англии. Когда Маркс занимался тем, что некоторым угодно называть его гаданиями, он принимал в соображение эти общественные силы и не воображал, что их действие может остановить по своему произволу та или другая группа лиц, сильных лишь своими прекрасными намерениями (Mit der Gründlichkeit der geschichtlichen Action wird der Umfang der Masse zunehmen, deren Action sie ist) («Вместе с основательностью исторического действия будет расти и объём массы, делом которой оно является». — Ред.).

Немецкие утописты сороковых годов рассуждали иначе. Когда они ставили перед собою известные задачи, они имели в виду только неудобства экономического положения своей страны, забывая исследовать те общественные силы, которые выросли из этого положения. Экономическое положение нашего народа печально, рассуждал вышеупомянутый рецензент: следовательно, перед нами стоит трудная, но не неразрешимая задача организации производства. А не помешают ли этой организации те самые общественные силы, которые выросли на почве печального экономического положения? Об этом не спрашивал себя благожелательный рецензент. Утопист никогда не считается в достаточной мере с общественными силами своего времени, по той простои причине, что он, по выражению Маркса, всегда ставит себя над обществом. А по этой же причине, и по выражению того же Маркса, все расчёты утописта оказываются «ohne Wirth gemacht» («сделанными без хозяина». — Ред.) и вся его «критика» есть не более как полное отсутствие критики, неумение критически взглянуть на окружающую его действительность.

Организация производства в данной стране могла бы явиться лишь результатом действия тех общественных сил, которые в этой стране существуют. Что нужно для организации производства? Сознательное отношение производителей к производительному процессу, взятому во всей его сложности и совокупности. Там, где пока нет такого сознательного отношения, могут выдвигать организацию производства, как ближайшую общественную задачу, лишь люди, которые всю жизнь свою останутся

281

неисправимыми утопистами, хотя бы они пять миллиардов раз произнесли имя Маркса с величайшим почтением. Что говорит о сознании производителей г. Н.—он в своей пресловутой книге? Ровно ничего: он уповает на сознание «общества». Если после этого его можно и должно признать истинным марксистом, то мы не видим, почему нельзя было бы признать г. Кривенко единственным истинным гегельянцем нашего времени, гегельянцем par excellence.

Но пора кончать. Какими результатами подарил нас наш сравнительно-исторический приём? Если мы не ошибаемся, следующими:

1) Убеждение Гейнцена и его единомышленников относительно того, что Марке своими собственными взглядами был осуждён на бездействие в Германии, оказалось вздором. Таким же вздором окажется и убеждение г. Михайловского относительно того, будто бы не могут принести пользы русскому народу, а, напротив, должны вредить ему, люди, держащиеся у нас теперь взглядов Маркса.

2) Взгляды Булей и Фолльграфов на тогдашнее экономическое положение Германии оказались узкими, односторонними и ошибочными в силу своей отвлечённости. Можно опасаться, что дальнейшая экономическая история России обнаружит подобные же недостатки во взглядах г. Н.—она.

3) Люди, ставившие в Германии сороковых годов организацию производства своей ближайшей задачей, были утопистами. Такими же утопистами являются люди, толкующие об организации производства в нынешней России.

4) История смела иллюзию немецких утопистов сороковых годов. Есть все основания думать, что подобная же участь постигнет и иллюзии наших русских утопистов. Капитализм насмеялся над первыми; с болью в сердце предвидим, что насмеётся он и над вторыми.

Но неужели эти иллюзии не принесли никакой пользы немецкому народу? В экономическом отношении ровно никакой, или, если вы требуете более точного выражения, почти никакой. Все эти базары для продажи кустарных

282

изделий и все эти попытки создания производительных ассоциаций едва ли облегчили положение хотя бы сотни немецких производителей. Но они содействовали пробуждению самосознания этих производителей и тем принесли им большую пользу. Такую же пользу, и уже прямым, а не обходным путём, принесла просветительная деятельность немецкой интеллигенции: школы, народные читальни и т. п. Вредные для немецкого народа последствия капиталистического развития могли быть в каждое данное время ослабляемы или устраняемы лишь в такой мере, в какой развивалось самосознание немецких производителей. Маркс понимал это лучше утопистов, и потому его деятельность оказалась более полезной для немецкого народа.

То же, несомненно, окажется и в России. Не далее как в октябрьской книжке «Русского Богатства» 1894 г. С. Н. Кривенко «хлопочет», — как говорят у нас, — об организации русского производства. Ничего не устранит, никого не осчастливит г. Кривенко этими «хлопотами». Его «хлопоты» неуклюжи, неловки, бесплодны; но если они, несмотря на все эти отрицательные свои качества, разбудят самосознание хоть одного производителя, они окажутся полезными, и тогда выйдет, что г. Кривенко жил на свете не затем только, чтобы делать логические ошибки или неверно переводить отрывки из «несимпатичных» ему статей, написанных на чужом языке. Бороться против вредных последствий нашего капитализма и у нас можно будет лишь в той мере, в какой будет развиваться самосознание производителя. А из этих наших слов господа субъективисты могут видеть, что мы вовсе не «грубые материалисты». Если мы «узки», то только в одном смысле: в том, что ставим перед собою прежде всего совершенно идеалистическую задачу.

А теперь до свиданья, гг. наши противники. Мы заранее предвкушаем всё то величайшее удовольствие, которое доставят нам ваши возражения. Только присматривайте вы, господа, за г. Кривенко. Пишет он, пожалуй, и недурно, — по крайней мере, с чувством, но «что к чему», — это ему не дано!