# «Сталинизм». Исследование происхождения, сущности и результатов

Альфред Козинг

До сих пор, через 60 с лишним лет после «закрытого доклада» Хрущёва на

XX съезде КПСС, остаётся неясным, что же такое «сталинизм», поскольку

марксистское исследование этого явления до появления данной книги

отсутствовало. Многие даже отвергают само это понятие, считая его лишь

бессодержательным ярлыком, имеющим целью опорочить социализм. Это тоже

имеет место, однако всё не так просто.


Данная книга — критическое, научное, опирающееся на источники и не

имеющее аналогов исследование явления сталинизма, среди прочего

рассматривающее предлагавшиеся в своё время альтернативы.


Анализ автора не является грубым упрощённым антисталинизмом, зачастую,

по его мнению, приводящим к антикоммунистическому ренегатству.

Автор, известный марксистский философ из ГДР, родился в 1928 г., после

Второй Мировой войны изучал философию и историю в университетах в

Галле и Берлине. В 1960-х был директором Философского института

университета имени К. Маркса в Лейпциге и деканом философского

факультета. В 1975 получил национальную премию ГДР. С 1973 — член

Международного института философии в Париже, с 1983 по 1988 —

вице-президент Международной федерации философских обществ.

Перевод с эсперанто: Юрий Финкель.Редакторы: Ю. Лиморенко, И. Ряшко.


Переведено с эсперанто-версии: Alfredo Kozingo: „Stalinismo“. Esploro pri origino, esenco kaj efikoj. Перевод с немецкого В. Лютермана. — Monda Asembleo Socia (MAS), 2017 ISBN 978-2-36960-093-0


Оригинал на немецком языке: Alfred Kosing: »Stalinismus«. Untersuchung von Ursprung, Wesen und Wirkungen. — Berlin, 2016, verlag am park ISBN 978-3-945187-64-7

## 1. Предварительные теоретические вопросы

### 1.1. О трудности определения сталинизма

Со смерти Сталина прошло более шестидесяти лет, а после закрытого доклада Хрущёва на XX съезде КПСС в 1956 году — почти шестьдесят лет, но дебаты и споры о таком сложном историческом явлении, как сталинизм, не только продолжаются, но и в последнее время приобрели даже больший масштаб и интенсивность. Несомненно, этот факт следует рассматривать как указание на то, что сталинизм, очевидно, оставил глубокий и обширный след в новой истории.

Мнения о том, что́ именно следует понимать под словом сталинизм, пока ещё сильно разнятся, и убедительные объяснения его происхождения, его сущности, форм его проявления и его влияния на историю марксизма и социализма во многих отношениях остаются неудовлетворительными, хотя ему и посвящена обширная литература. Ситуация ещё более осложняется легендами и мифами об истории КПСС, большевизме, ленинизме, а также о троцкизме, распространявшимися в течение многих десятилетий главным образом печально известным сталинским «Кратким курсом истории ВКП(б)» и сталинской версией «марксизма-ленинизма» в целом, которая и поныне находит своих приверженцев и защитников.

Поскольку в случае сталинизма речь идёт о достаточно сложном явлении, трудно сформулировать определение, которое вобрало бы в себя все его сущностные характеристики. Историк Рой Медведев дал своей книге «К суду истории»[1] подзаголовок «О Сталине и сталинизме», а целый раздел озаглавил «Сущность сталинизма»; однако там не найти ни подходящего определения, ни даже краткого описания сталинизма, хотя книга и содержит большое количество материала и много мыслей и суждений, которые вносят вклад в понимание становления сталинизма и его действий.

В заключительных замечаниях третьего тома Медведев пытается охарактеризовать сталинизм, однако обходится довольно общими словами. Он пишет:

> «Является фактом, что Сталин в качестве вождя мирового коммунистического движения и ВКП(б) наследовал Ленину. Но это был такой наследник, который не столько приумножал, сколько проматывал полученное им наследство.

> Поэтому мы никак не можем отождествлять сталинизм ни с социализмом, ни с марксизмом, ни с ленинизмом, как бы ни несовершенны во многих частях были эти учения. Сталинизм — это те извращения, которые принес Сталин в теорию и практику научного социализма, это явление, глубоко чуждое и марксизму, и ленинизму»[2].

Помимо верного высказывания, что речь идёт об извращениях марксизма и социализма, итоговый вывод столь обширного и богатого материалом исследования остаётся крайне общим, ведь эти извращения не ограничиваются только научным социализмом, а тезис о том, что сталинизм глубоко чужд и марксизму, и ленинизму, не подкрепляется аргументами. В случае верности этого тезиса едва ли можно было бы понять, почему сталинизм вообще мог возникнуть. Соотношение теоретических воззрений сталинизма с теорией марксизма гораздо более сложно.

Даже если не принимать это во внимание, то остаётся столь же непонятным, почему созданный Сталиным «марксизм-ленинизм» в течение долгого времени принимался многими марксистскими теоретиками как более-менее адекватное дальнейшее развитие марксизма. В этом я не был исключением. Без анализа так называемого ленинизма и его роли в возникновении сталинизма переплетение сталинизма с марксизмом едва ли можно понять.

То, насколько беспомощно некоторые стоят перед вопросом о сущности сталинизма, видно также по формуле Д. А. Волкогонова, который в своей книге «Триумф и трагедия» писал: «Феномен Сталина — социальный, исторический, духовный, моральный и психологический феномен», что, хоть и звучит наукообразно, но по сути не говорит ни о чём, как, к сожалению, и многие другие его изречения, украшающие книгу Волкогонова (впрочем, изобилующую материалом, путь подчас и далёким от темы).

Не подлежит сомнению правота историка Олега Хлевнюка, автора недавно вышедшей биографии Сталина, отозвавшегося о работе Волкогонова как об «архивной публицистике».

Попытки сформулировать относительно ёмкие определения, предпринимающиеся ныне в большом количестве, чаще всего страдают односторонностью или выливаются в чрезвычайно детальные описания — и тогда речь идёт уже не об определении. Когда же такие тексты дополнительно перегружены эмоциональными и моральными аспектами и суждениями, тогда характер определения полностью теряется.

Словообразование с добавлением к имени собственному суффикса -изм (или аналогичного -ство) издавна следует привычной модели, когда течение мысли или направление деятельности связывается с именем его зачинателя или наиболее важного представителя. Эта привычка вошла также и в рабочее движение — и так установились такие понятия, как марксизм, лассальянство, ленинизм, люксембургианство, троцкизм, брандлеризм, маоизм, а также и сталинизм — совершенно независимо от того, согласны ли были на это сами соответствующие личности. Известна фраза Маркса: «Я знаю только одно, что я не марксист», которую он по преданию обронил, чтобы отмежеваться от воззрений, в те времена отождествлявшихся с марксизмом, однако весьма далеких от воззрений самого Маркса.

### 1.2. За и против понятия «сталинизм»

О понятии «сталинизм» много спорят из-за целого ряда причин. Многие марксисты резко отвергают его, поскольку понимают его исключительно как антикоммунистический ярлык агрессивных противников марксизма и социализма, используемый лишь для клеветы на социализм. Несомненно, есть и такое, и если бы это было его единственным значением, его непременно нужно было бы отвергнуть на том основании, что речь здесь идёт лишь о политико-идеологическом ярлыке без сущностного содержания, который отражает определённые легко заметные интересы.

В течение долгого времени и я рассуждал схожим образом, из-за чего однозначно отрицательно относился к использованию этого понятия.

Но, к сожалению, фактическая ситуация более сложна, и, прежде чем судить о смысле или бессмысленности и бесполезности этого понятия, лучше сначала прояснить не только его происхождение, но также и его использование в рабочем движении и в марксистской мысли. После того как я несколько глубже занялся этими вопросами, я обнаружил, что должен изменить своё мнение об этом понятии, так как своё начало оно берёт отнюдь не в кругах противников социализма — напротив, оно появляется в коммунистическом движении и в марксистской теоретической мысли, где, однако, играет очень противоречивую роль. Оно используется вовсе не только как негативное понятие, но и как позитивное, для того, чтобы представить деятельность Сталина как бы на одном уровне с деятельностью классиков марксизма.

После того как Сталин уже достиг правящего поста и власти в ВКП(б) и начался культ его личности, после XVII съезда ВКП(б) в газете «Правда», центральном органе партии, появилась статья известного журналиста Карла Радека (прежде одного из ведущих оппозиционеров Сталину), в которой превозносился Сталин. В этой статье впервые появилась формула «марксизм-ленинизм-сталинизм». Этой формулой Радек намеревался внушить, будто теоретические и политические достижения Сталина — того же уровня, что и достижения Маркса и Ленина, и что Сталина так же следует относить к классикам марксизма.

Говорят, что и Лазарь Каганович, в те времена член Политбюро и заместитель Сталина в партаппарате, выдвинул такое же предложение. «Мы всё говорим „ленинизм“, „ленинизм“», — сказал он на встрече на даче Сталина, — «а ведь Ленина давно нет. Сталин сделал больше, чем Ленин, и надо говорить о сталинизме, а о ленинизме хватит»[3].

Этим устанавливалась прямая теоретическая преемственность между воззрениями Маркса, Ленина и Сталина, так что сталинизм представлялся теоретическим развитием и логическим дополнением марксизма. Если бы эти предложения были приняты, то сторонники и почитатели Сталина, конечно же, до сих пор защищали бы это положение. Однако очевидно, что они не получили одобрения у Сталина, из-за чего эта формулировка в своей позитивной форме не использовалась официально. Сталин предпочитал видеть себя в роли «ученика Ленина», однако единственного способного правильно интерпретировать его теоретические взгляды и развивать их в своём духе.

Из «ученика Ленина» он позднее, в 1939 году, в своей официальной биографии собственными руками создал образ «Ленина сегодня», чем достиг того же самого эффекта с несколько меньшим привлечением внимания и внешне куда более скромным образом. Потому что, раз Ленин был классиком марксизма, то это, разумеется, было так же верно и в отношении сегодняшнего Ленина!

Однако отрицательный смысл понятия «сталинизм» установился ещё до указанной попытки интерпретировать его позитивно — во внутрипартийных дискуссиях в ВКП(б). После смерти Ленина в 1924 году проходили острые дискуссии, а также шла борьба за власть между различными группировками в Политбюро партии. Зиновьев, Каменев и Сталин создали так называемую тройку — фракционный триумвират — с целью изгнать Троцкого из руководства (способы и мотивы этих действий ниже будут обсуждены подробнее). Споры, чьим зачинщиком являлся по преимуществу Зиновьев и в которых Сталин, однако, преследовал свои собственные властно-политические цели, характеризовались (главным образом с его стороны) использованием интриг, клеветы, дезинформации, фальсификаций и лжи, направленных против Троцкого, дабы политически и идеологически дискредитировать его и в дальнейшем вывести его из состава Политбюро и сместить с ведущих позиций.

Троцкий и его сторонники называли указанные недопустимые методы внутрипартийной дискуссии «сталинистскими» — в связи с определёнными чертами характера Сталина (решительно раскритикованными ещё Лениным), а также ещё и потому, что Сталин в известной степени навязал свои методы Зиновьеву и Каменеву. После того как в течение последующей эволюции такая практика и такие методы постепенно распространились на всю организационную и идеологическую систему и приняли доминирующий характер, их стали объединять под названием «сталинизм» в более широком и одновременно критически-негативном смысле.

В этом критическом марксистском смысле понятие «сталинизм» использовалось в работах и речах тех представителей коммунистического движения, которые в 1920-х годах выступили против сталинского курса построения социализма в СССР, который они считали ошибочным, и подвергли критике используемые Сталиным методы — таких как Троцкий, Радек, Раковский, Иоффе, Смирнов, Преображенский, Смилга, и многих других. Позже к этой критике подключились и Каменев с Зиновьевым — после своего разрыва со Сталиным. Кроме того, Рютин, партработник среднего уровня, в 1930-х годах выступил с критикой сталинской политики и написал работу, в которой резко осуждал систему сталинизма.

Так как эти внутренние дискуссии ВКП(б) переносились также и в Коммунистический Интернационал, они неизбежно перешли и в другие компартии — и в них тоже сформировались группы с разным отношением к политике Сталина и к его методам. Так понятие сталинизма — как и троцкизма — вошло в международное коммунистическое движение и использовалось во внутренних дискуссиях этих партий.

Противники Сталина в ВКП(б) после долгих дискуссий, связанных с клеветой и дискриминацией, были исключены из партии, затем объявлены преступниками и, в конце концов, репрессированы. Большинство вождей оппозиции было объявлено «врагами народа», приговорено к смерти и расстреляно, а бо́льшая часть их сторонников надолго оказалась в лагерях.

В других партиях Коминтерна силы, противостоявшие сталинской политике, были во время так называемой большевизации исключены из своих партий. Малая их часть (Леви, Рейтер-Фрисланд и др.) вернулась в Социал-демократическую партию, однако большинство оставалось на революционных позициях, организовывая со своими сторонниками независимые партии, например в Германии (Брандлер, Тальгеймер и др.) относительно сильную КПО (Коммунистическая партия — Оппозиция) или «троцкистски» ориентированные партии в США и в различных западно-европейских странах; при этом достаточно неопределённое понятие «троцкистский» означало главным образом «антисталинистский».

Также и другие марксисты (такие как Дьёрдь Лукач, Адам Шафф, Исаак Дойчер, Теодор Бергманн, Вольфганг Харих, а также Лео Кофлер, Предраг Враницки и другие) после Второй мировой войны использовали понятия «сталинистский», «сталинизм», хотя и не всегда понимая под ним одно и то же. В социалистических странах, находившихся под прямым влиянием сталинизма, за исключением Югославии, по понятным причинам это понятие не использовалось в публикациях; после XX съезда КПСС часто говорили и писали «культ личности», подразумевая под ним сталинизм, однако чуть позже и само понятие «сталинизм» в некоторых из этих стран стало использоваться с большей или меньшей степенью осторожности.

Из сложной истории коммунистического движения естественно вытекал ряд причин, способствовавших тому, что понятие «сталинизм» у многих должно было вызывать резкое отторжение. Успехи и прогресс Советского Союза на пути социалистического строительства в 1920-х и 1930-х годах для коммунистов, последовательных социалистов и многих прогрессивных людей во всём мире стали решающим историческим событием. Эти успехи на практике показали, что социальный прогресс возможен, что капиталистическое общество со своими кризисами, массовой безработицей и нищетой войн может быть преодолено и заменено мирным, социально более справедливым обществом. Надежды всех прогрессивных сил были направлены на успешное дальнейшее развитие СССР, тем более, что угрожающе выросла опасность фашизма, и люди видели именно в Советском Союзе его решительного противника.

Однако в коммунистической пропаганде все успехи СССР всё более связывались с именем Сталина, отчасти небезосновательно, однако по большей части неправомерно, так как тем временем расцветший культ личности очень заметно исказил историческую картину. Сталин, без сомнения, внёс свой вклад в успехи, однако они были не просто плодом его деятельности, а результатом труда миллионов и миллионов усердных рабочих, крестьян, служащих, сотен тысяч инженеров, техников и учёных, государственных и партийных работников. Коммунистическая партия как ведущая и направляющая сила в этом имела, естественно, главную заслугу, но партия не сводилась и не сводится к одной личности. Безмерно преувеличенные дифирамбы одному Сталину в некоторой мере бессознательно вели к отождествлению имени Сталина с социализмом — оно стало как бы символом социализма. Такой способ мышления и такое поведение затем были усилены грандиозным вкладом СССР в победу над фашистской Германией, потому что и военные успехи теперь — в апогее культа личности — приписывались великому стратегу и полководцу Сталину. Вполне понятно, что для всякого, кто находился или ещё находится под гипнозом этих идей, критика Сталина равносильна неприятию и клевете на Советский Союз в целом, хотя такое отношение противоречит марксистской концепции личности в истории.

Но есть и другие обстоятельства в истории коммунистического движения, позволяющие правильно понять такое отношение.

После угасания партийной оппозиции в ВКП(б) понятие «сталинизм» использовалось изгнанным из Советского Союза Троцким, а также работниками и членами коммунистических партий, не принявшими курс и методы Сталина и выступавшими с их критикой. Поскольку Сталин и Коминтерн предприняли широкомасштабную клеветническую кампанию против Троцкого и его сторонников в других странах и представили их предателями социализма, наймитами империализма и наконец даже фашизма, в силу чего так называемый троцкизм был объявлен смертельным врагом социализма, то из этого логически и почти автоматически следовало, что всякая критика Сталина, его воззрений и его политики считалась «троцкизмом». Этой ассоциацией понятие сталинизма внутри коммунистического движения было настолько дискредитировано, что оно расценивалось почти исключительно как вражеский ярлык для дискредитации социализма. Такой взгляд и такое отношение в течение поколений настолько укоренились и эмоционально закрепились, что в марксистских кругах стало достаточно распространённым неприятие и сопротивление использованию этого понятия.

К этому добавилось то, что секретный доклад Хрущёва совершенно естественно вызвал у многих коммунистов достаточно противоречивые соображения и чувства, а также то, что возникло очень сильное эмоциональное сопротивление принятию, к сожалению, неоспоримых фактов именно как фактов, поскольку идеальный образ великого Сталина этими фактами низвергался с пьедестала. Слишком много воспоминаний было связано с его именем, и для многих уже было трудно понять, что возведение такого идола для культа не было оправданным даже в том случае, если бы Сталин не совершал преступного произвола, потому что такое квазирелигиозное почитание вообще не соответствует марксистскими принципам. Однако тот факт, что эти преступления действительно были им совершены, так и не вошёл в головы и сердца многих коммунистов и социалистов — против этого было воздвигнуто слишком много рациональных и эмоциональных барьеров. Трудно избавиться от взглядов и убеждений, которые устанавливались в течение долгого времени и в конце концов закрепились. Это совершенно понятно. Однако всякое убеждение обязано, в конце концов, склониться перед объективной реальностью и критерием истины — если, конечно, вы не желаете превратиться в засохшего догматика.

Недоверие к предаваемым огласке фактам усиливалось ещё и особенностями их подачи (нерешительностью обличений, попытками оправданий, завуалированной манерой изложения), что развязывало противникам социализма руки для их использования в своих, зачастую чудовищных, целях.

Другой важный аргумент заключается в том, что многие трактуют гибель Советского Союза и социализма как следствие отказа от сталинской политики, совершённого Хрущёвым и последующими руководителями КПСС, перешедшими, как утверждается, на позиции ревизионизма. Такой взгляд на историю достаточно наивен, но в его распространённости, без сомнения, также играет роль то, что немало высокопоставленных и самых высоких функционеров КПСС, которые когда-то были горячими сторонниками Сталина, во времена кризиса и распада СССР через разные промежуточные ступени (такие как перестройка и гласность) обратились к слепому «антисталинизму». Для них он лишь послужил мостом, по которому они эволюционировали далее в социал-демократов или националистов. Другие функционеры оказались изобретательнее: они быстро избавились от всяческих «устаревших» убеждений и использовали своё положение для обогащения за счёт расхищения народной собственности и для своего продвижения в нарождавшийся во время контрреволюции класс олигархической буржуазии.

Всё это — обстоятельства и соображения, от которых нельзя отмахнуться, просто назвав их абсурдными, поскольку известно, что слепой и необдуманный антисталинизм зачастую ведёт к антикоммунистическому ренегатству. Хотя не все проходят этот путь до конца: многие останавливаются на реформистском социал-демократизме, на светском или даже религиозно завуалированном национализме или просто на аполитичном цинизме.

Однако причины гибели и распада социалистической системы не столь просты; не только несерьёзно, но и наивно полагать, будто судьба Советского Союза зависела целиком от Сталина и продолжения его политики. Чтобы достигнуть более глубокого понимания, нам следует рассмотреть процессы возникновения в ходе исторического развития СССР обстоятельств, имевших свои последствия: как неравномерно и со множеством колебаний и зигзагов они формировались и как постепенно наращивали своё совместное влияние.

Более детальное изучение истории КПСС и СССР (не по сталинскому «Краткому курсу», а по основательным работам и историческим источникам), несмотря на внутреннее сопротивление на уровне рассудка и эмоций, привело меня к пониманию того, что употребление понятие «сталинизм» не только оправдано, но и необходимо для понимания и освещения этих событий во всей их противоречивости. Иначе едва ли будет возможно понять, как в очень сложном переплетении и взаимодействии объективных условий и обстоятельств с субъективными факторами и со случайными событиями всё же осуществлялось развитие, создавшее некий тип социалистического общества, по Бухарину — лишь «отсталый тип», однако в своих главных чертах и свойствах уже ставший «формой социализма»[4], и вместе с тем отличавшийся деформациями, отклонениями и заметными извращениями социалистических принципов. Проще говоря: по ходу установления данного типа социалистического общества в нём как историческое побочное явление закрепилась целая система искажений социализма, в своей сущности тесно связанных с воззрениями Сталина (во многих отношениях представлявшими собой вульгаризацию и извращение марксизма) и с его практической политикой. Эта последняя характеризовалась чрезмерным использованием принуждения и насилия для ускорения социального развития, установлением диктатуры в качестве формы правления и террористическим произволом.

При детальном анализе мы сталкиваемся с трудной задачей: проработать разнообразные аспекты в развитии СССР и отделить содержательную часть и основные тенденции от исторически побочных явлений; в противном случае мы сами невольно подготовим почву для отождествления социализма в целом со сталинизмом. Поэтому необходимо воспользоваться максимально точным понятием для обозначения системы указанных деформаций марксистской теории и социалистической политики и для связанной с ними диктаторской формы правления и её самоуправных, беззаконных и в известной степени преступных методов, средств и поступков.

Поскольку все стороны этой системы были главным образом связаны со взглядами и практической деятельностью Сталина (хотя и не только с ними), то по мере развития этой системы, деформировавшей марксизм и социализм, сформировалось само название сталинизм, постепенно получившее содержательное определение.

Формирование названия — тоже часть долгого процесса. Отсюда следует вывод о необоснованности и бесполезности (с практической точки зрения) простого игнорирования и отбрасывания понятия «сталинизм», ибо этим не перечёркиваются факты, к сожалению, связанные с историей социализма. Наша задача — объяснить их, не стремясь оправдать то, для чего не может быть оправдания.

Тот, кто опасается, что использование понятия «сталинизм» лишь играет на руку противникам социализма, попросту упускает из виду, что сильнее слов действуют неопровержимые факты, свидетельствующие о деформациях и искажениях в социалистическом обществе — не важно, как мы их называем. Мы должны тщательно их проанализировать в рамках всей эволюции социализма и объяснить, как они могли возникнуть, почему оказалось возможным столь долго их скрывать, какой ущерб они нанесли развитию социализма и, не в последнюю очередь, в чём они содействовали его гибели. Тот, кто считает, что эта исторически-политическая проблематика может быть осознана и представлена без подходящего понятия, без сомнения, встретится с заметными трудностями.

Именно в этом смысле мы разграничиваем сталинизм как теоретическое понятие социальной и политической науки от неясного и эмоционально нагруженного политически-идеологического ярлыка, служащего реакционным силам лишь для очернения существовавшего советского общества и для предания анафеме всякой будущей социалистической альтернативы и перспективы развития человечества.

В своей лекции о государстве Ленин однажды сказал, что наилучший способ объяснить и понять историческое явление — это исследовать, как оно возникло, как оно развивалось и чем оно стало. Этот исторически-диалектический подход так же лучше всего годится для объяснения и понимания сложного феномена сталинизма без впадения в слепой антисталинизм. Именно по этой причине я считаю нужным и важным достаточно подробно исследовать и показать ход исторического становления сталинизма.

### 1.3. Сталинизм как культ личности?

После смерти Сталина в СССР появились слабые признаки того, что руководство КПСС хотело осторожно отмежеваться от бывшего вождя. В сентябре 1953 года отмечалась 50-я годовщина II съезда РСДРП в Лондоне, дата которого считалась днём основания партии, и по этому случаю Центральный Комитет КПСС опубликовал тезисы «Пятьдесят лет КПСС». Уже в тексте этого документа делался намёк на то, что Сталин и его деятельность будут оценены по-новому, хотя высказывания по этому поводу были ещё весьма половинчатыми. Особо подчёркивалась «коллективность руководства», роль народных масс в историческом развитии Советского Союза и необходимость соблюдения «ленинских норм» партийной жизни. Разумеется, также превозносились великие заслуги Сталина, особенно его борьба против оппозиционных левых и правых уклонов, однако внимательный читатель мог без сомнений констатировать определённое изменение в отношении к Сталину.

Утверждают, что, как ни странно, инициатором этих тенденций в Политбюро являлся Лаврентий Берия, который с 1938 года, как преемник Ежова на посту наркома внутренних дел и руководитель госбезопасности, был важнейшим помощником Сталина в организации «чисток» и репрессий, осуществлявшихся до самого начала войны и продолжившихся после неё до начала 1953 года. О причинах таких действий Берия можно лишь догадываться, так как во время схватки за власть, разгоревшейся после смерти Сталина среди «диадохов», у него, очевидно, могли быть самые разные мотивы для этого. Если верно, что он хотел стать преемником Сталина, то у него, несомненно, была причина представить того виновником всех совершённых репрессий и преступлений, чтобы завуалировать свою собственную роль; вместе с тем он, таким образом, выступал первопроходцем в разъяснении необходимости преодоления злоупотреблений. В пользу такого предположения говорят, в частности, срочное прекращение «дела врачей», освобождение невиновных арестованных (среди которых находилась и жена Молотова), а также и нападки на Берия со стороны Кагановича, обвинившего его в клевете на память Сталина. В итоге Берия проиграл борьбу за власть и на закрытом процессе в декабре 1953 года сам стал жертвой тогдашней практики сталинского произвола. Так что в написании тезисов «Пятьдесят лет КПСС» он не участвовал, так как был арестован уже в июне 1953 года.

Ситуация вновь осложнилась (главным образом в СССР и других социалистических странах, но также и во всём мировом рабочем движении) после сенсационного закрытого доклада Хрущёва на XX съезде КПСС в 1956 году, где он впервые сообщил о сталинском произволе, о постановочных московских процессах и о многочисленных преступлениях и подверг Сталина резкой критике. Его речь под названием «О культе личности и его последствиях» не была внесена в официальную повестку дня съезда, а была произнесена на специальном закрытом заседании. Уже из этого следует, что в Политбюро КПСС отсутствовало единодушие и шли споры. Поскольку этот доклад не был внесён в протоколы съезда, то есть не являлся официальным документом, то впоследствии это позволило противникам Хрущёва утверждать, что речь шла о его единоличном поступке, которым съезд был хитро обманут. Так утверждает, например, Р. И. Косолапов, бывший главный редактор журнала «Коммунист», ныне один из видных идеологов Российской компартии, ссылаясь на Д. Т. Шепилова, которому Хрущёв ещё во время съезда поручил обработку текста, представленного П. Н. Поспеловым. Вероятно, Хрущёв считал, что таким образом он сможет оказать давление на ещё сохраняющих влияние важнейших соратников Сталина (таких как Молотов, Каганович, Ворошилов и Маленков) и сумеет сломить их сопротивление планировавшейся им «десталинизации». Для него было очевидным, что после смерти Сталина потребуются определённые действия для слома сталинской системы насилия.

Чувствовал ли он угрызения совести из-за того, что и он сам принимал участие в тех преступлениях, — это другое дело. Его позднейшие мемуары создают такое впечатление, хотя ему и не хватило мужества признаться в собственном участии и взять на себя ответственность за некоторые из преступлений, которые он предал огласке. Себя он представил скорее как наблюдателя и призывал остальных партийных руководителей также написать воспоминания, не боясь «перед историей рассказать о недостатках Сталина, обо всём том, что они знали. Сталин же то, о чем я сейчас рассказываю, обычно говорил не один на один, а в беседах, в которых участвовало 5, 7, 10 человек». Он считал, что «...тот, кто действительно хочет установления в нашей партии ленинских порядков, а не сталинских, должен приложить все силы к разоблачению Сталина и осуждению сталинских методов».

После смерти Сталина было прежде всего необходимо срочно освободить большое число невинно осуждённых, находившихся в лагерях якобы за «контрреволюционную деятельность» и «антисоветскую агитацию», а многие из этих лагерей ликвидировать. В свою очередь, это неизбежно приводило к большей огласке случаев произвола, в результате чего разгоралась полемика, сдержать которую было невозможно. Раньше или позже неизбежно встал бы и вопрос об ответственности. Хрущёв, очевидно, хотел прекратить всё это положение, что было смелым поступком и относится к его заслугам.

Но при этом он пытался обойти вопрос об ответственности, так как не хотел очернить репутацию КПСС, в свою очередь, потому, что он сам был не без греха. Будучи членом сталинского Политбюро, он по крайней мере с 1938 года был вовлечён в эти беззакония (хотя и не в той мере, как Молотов, Каганович, Маленков и Ворошилов), однако ему не удалось обойти вопрос об ответственности и о своём отношении к этим событиям. Поэтому его решение было очень простым: возложить всю вину на Сталина и на его прямых сообщников в НКВД, таких как Ягода, Ежов и Берия, и назвать главной причиной всего произвола, репрессий и террора отрицательные черты характера Сталина, то есть «убежать вперёд». Девиз звучал так: никакой дискуссии о допущенных в прошлом ошибках; ошибки преодолевают, идя вперёд, согласно тогдашней формулировке руководства СЕПГ.

Но, как очень скоро выяснилось, такой подход дал осечку, ибо он изначально содержал в себе два важных момента. Во-первых, закрытый доклад не мог долго оставаться закрытым. На чрезвычайном заседании присутствовали также руководители коммунистических и рабочих партий многих стран, принявшие участие в XX съезде КПСС, и они (или по крайней мере некоторые из них) получили экземпляр доклада, чтобы соответствующим образом проинформировать своё партийное руководство. Однако обычно соответствующее руководство не желало возникновения публичных дискуссий и предпочло, чтобы информирование партийных активистов проводилось исключительно устно.

Вероятно, текст выступления Хрущёва достиг Запада через Польшу и был тут же опубликован сперва в США, а затем и в других странах. Выступление вызвало в международном коммунистическом движении глубокий шок и почти везде привёл к острым дискуссиям и спорам. И в самом СССР секретный доклад не остался в секрете, так что ЦК КПСС через некоторое время был вынужден в июне 1956 года опубликовать постановление «О преодолении культа личности и его последствий», которое в основном соответствовало тексту выступления Хрущёва, однако не содержало относящихся к делу фактов и подробностей. В нём утверждалось, что культ личности Сталина привёл к серьёзным искажениям и деформации социалистического общества, при этом не коснувшись сущности этого общества, нисколько не изменив её — странный тезис, просто-напросто игнорировавший диалектическую взаимосвязь сущности и явления.

Как хрущёвское выступление, так и решение ЦК КПСС можно трактовать, с одной стороны, как попытку критически отмежеваться, а с другой — как замазывание и приукрашивание, не позволившее приблизиться к выявлению более глубоких причин этих деформаций не только явления социализма, но и его сущности. Решающий вопрос: как такой беззастенчивый произвол, массовые репрессии и ужасающие преступления, от которых пострадало или даже погибло большое количество людей (счёт идёт на миллионы), могли не просто возникнуть, но и, продолжаясь в течение десятилетий, привести к столь серьёзным последствиям? — этот вопрос в данном, весьма поверхностном постановлении так и остался без ответа.

Поэтому легко понять, почему в марксизме вообще и в коммунистических и социалистических партиях в частности поднялась справедливая критика такого совершенно немарксистского подхода. Во многих партиях вспыхнули острые дискуссии и споры. В Польше вновь избранный Первый секретарь ЦК ПОРП Владислав Гомулка (который в 1948 году по воле Сталина был изгнан с поста генерального секретаря и арестован) пошёл против этой линии; известные теоретики марксизма (например, Дьёрдь Лукач, Адам Шафф и многие другие) резко критиковали её. Генеральный секретарь итальянской компартии Пальмиро Тольятти публично потребовал от руководства КПСС исчерпывающего анализа глубоких социальных причин указанных искажений, чтобы их можно было действительно преодолеть.

Кроме того, действия Хрущёва привели к тому, что его возможности и пространство для манёвров по «самоочищению партии» на пути преодоления сталинизма (к чему он, вне всяких сомнений, стремился) остались достаточно ограниченными, так как они постоянно встречали решительное сопротивление тех членов сталинского Политбюро, вина которых в совершении преступлений была гораздо больше, чем у Хрущёва. Поэтому его влияние оставалось ограниченным. Руководство КПСС настаивало на своих поверхностных оценках деформаций и искажений, таких как «культ личности», и этим само преграждало путь к более глубокому анализу, критике и преодолению серьёзных отклонений в партии, государстве и обществе. Это имело весьма серьёзные последствия для дальнейшего развития Советского Союза, а также последствия в международном масштабе для других коммунистических и социалистических партий, заметно потерявших своё влияние, престиж и множество видных членов, главным образом из интеллектуальных кругов.

Тем временем руководство Коммунистической партии Китая выступило с довольно критической оценкой закрытого доклада Хрущёва и постановления ЦК КПСС. В своём документе «Об историческом опыте диктатуры пролетариата» оно значительно умалило упрёки Хрущёва в отношении Сталина, связав «перегибы» с соответствующими историческими условиями и обстоятельствами развития СССР и объяснив их таким образом. Безусловно это было отчасти верно, поскольку при анализе и попытке объяснения решений и действий Сталина в первую очередь следовало принять во внимание объективные условия и предоставленные ими возможности, в то время как субъективные элементы (в частности, отрицательные черты характера Сталина и мотивация его действий), оказывались второстепенны, хотя и не лишены важности. В то же время нельзя было не заметить, что доклад Хрущёва был довольно односторонним и недостаточно следовал объективным событиям. Мотивы Хрущёва также не до конца выяснены, ведь в качестве многолетнего члена Политбюро при Сталине он несомненно нёс часть ответственности за беззаконие и репрессии.

Ставшие заметными расхождения мнений в КПСС и других партиях вылились в дискуссиях в различные тенденции. Отчасти они привели к резкому упрёку в сторону Хрущёва, будто бы он покинул позиции марксизма-ленинизма, переметнувшись в ревизионизм. Этим также была вызвана консолидация большинства вокруг могущественной группировки в составе Политбюро ЦК КПСС во главе с Молотовым, Маленковым, Кагановичем, Шепиловым и др., в результате чего было принято решение о смещении Хрущёва. Однако ему удалось воспрепятствовать этому благодаря срочно созванному заседанию Центрального Комитета. В прениях он сумел завоевать большинство и вытеснить своих сталинистских противников из руководства как «антипартийную фракцию», назначив их на сравнительно маловажные посты, а впоследствии и исключить их из партии. Как бы то ни было, он покончил со сталинистской практикой, не выставив их всего лишь из-за политических разногласий преступниками и не приговорив их к смертной казни — за исключением Берия, приговорённого к смерти на закрытом процессе и затем расстрелянного.

Однако торжествовать Хрущёву пришлось недолго, так как в ходе осуществления политики половинчатой десталинизации ему не удалось ликвидировать достаточно укоренившиеся социальные, политические и идеологические опоры сталинизма в советском обществе. Здесь он столкнулся с естественным неприкрытым сопротивлением, ибо он вынужден был действовать против жизненно важных интересов широкого слоя «номенклатуры». Но что ещё важнее: он не выработал последовательного плана необходимых реформ и преобразований общества, которые бы освободили и очистили его от наследия сталинизма, так как сам не осознал причин деформаций и искажений социализма, коренившихся во всей партийной, государственной и общественной системе, а лишь стремился объяснить их темпераментом и самоуправством Сталина. Возможно, этому способствовало ещё и то, что Никита Хрущёв часто был склонен к совершению слишком поспешных и непредсказуемых действий.

Однако в 1961 году XXII съездом партии была предпринята очередная попытка углубить критику сталинизма, в которой дальше всех зашёл секретарь ЦК по идеологии Л. Ф. Ильичёв. Но и его критический анализ не отличался глубиной, так как он не шёл дальше осуждения культа личности Сталина. Очень может быть, что его главным побудительным мотивом послужила обида на Сталина, который в сентябре 1952 года заставил его, как главного редактора «Правды», написать большую статью о своём гениальном труде «История ВКП(б). Краткий курс», — хотя Ильичёву было хорошо известно, что авторами работы являлись Ярославский, Кнорин и Поспелов, а Сталин лишь принимал участие в редактировании текста. Разумеется, он не забыл, как Сталин просто-напросто сместил его с поста главного редактора и обругал «идиотом» за то, что он в одном из выпусков «Правды» поместил на первую полосу изображение коровы.

Насколько противоречиво происходила половинчатая десталинизация, можно судить и по тому факту, что на том же съезде была принята новая программа КПСС, ставящая СССР цель за двадцать лет построить коммунистическое общество. В этом программа основывалась на старых, совершенно неверных теоретических предпосылках, сформулированных Сталиным ещё на XVIII съезде в 1939 году, когда он объявил, что социалистическое общество в основном построено, и на повестке дня стоит постепенный переход к коммунизму. Выходит, что и в 1961 году Хрущёв и его окружение не только не сомневались в истинности сталинского положения о возможности полного построения социализма в отдельно взятой стране, но и разделяли его тезис об осуществимости построения в ней и коммунизма. Даже существование других социалистических стран, которое с тех пор серьёзно изменило ситуацию, не вызвало новых вопросов. Время критической дискуссии об отдельных аспектах политики Сталина (в то время как его теоретические взгляды продолжали считаться марксистско-ленинскими), так же, как и время «идеологической оттепели», закончилось в 1964 году — со смещением Хрущёва и приходом к власти Брежнева, сделавшего невозможной всякую критику Сталина и его политики и вернувшегося к «умеренному сталинизму».

С тех пор разгораются бесчисленные споры по всем аспектам сталинизма, характеризующиеся разнообразием оценок и зачастую прямо противоположными точками зрения, особенно после распада Советского Союза и гибели «реального социализма». В то время как некоторые видят в сталинизме и его влиянии главную причину поражения социализма и обосновывают это серьёзными аргументами, другие объявляют такой взгляд ревизионизмом и видят причину гибели социализма, напротив, именно в отходе от сталинской политики.

В КПРФ и в некоторых других компартиях (главным образом в европейских и азиатских странах) обнаруживается — особенно в полемике о «закрытом докладе» Хрущёва — устойчивое стремление прежде всего оправдать и защитить теоретические взгляды Сталина и проводившуюся им политику. В России, помимо обильного потока чисто антикоммунистического хлама, наряду с многочисленными работами, посвящёнными анализу и критике сталинизма, появилось также заметное число публикаций, в которых отметается критика Сталина и защищается его политика, в том числе практика террора. В особенности это касается работ бывшего главного редактора теоретического органа КПСС «Коммунист» Ричарда Косолапова, также принимавшего участие в издании дополнительных (с 14-го по 18-й) томов собрания сочинений Сталина. Официальное издание трудов Сталина закончилось 13-м томом, так как после XX съезда их дальнейшая публикация прекратилась. Но в настоящее время в России первые тома были переизданы в этом обновлённом издании.

Известный немецкий марксистский теоретик Ганс Хайнц Хольц[5] также принял активное участие в кампании по защите Сталина. Он пытался оправдать проводившуюся им политику, в том числе и преступления. Однако дальше всех в этом направлении зашёл американский историк Гровер Ферр[6], утверждающий в своей книге «Ложь Хрущёва», будто все хрущёвские разоблачения Сталина (кроме одного) построены на фальсификациях и лжи. Надо сказать, что эта книга свидетельствует о невероятной наивности автора, который, по всей видимости, почерпнул свои знания о подлинных событиях и обстоятельствах развития СССР лишь из литературы и понятия не имеет о режиме и механизме сталинской власти, о мышлении и поведении членов и функционеров компартий в её рамках.

Сколь бы ни были сомнительными аргументы, нельзя их априори отбрасывать как всего-навсего апологию, ибо немало фактов и аргументов указывает на то, что озвученные Хрущёвым на XX съезде разоблачения случаев злоупотребления властью и совершения преступлений со стороны Сталина имели значительную субъективную окраску, а иной раз очевидно служили лишь для собственного оправдания. Несомненно, что для достижения объективных оценок необходимо проведение более глубоких исследований. Именно этому и посвящена работа итальянского марксиста Доменико Лосурдо «Сталин. История и критика чёрной легенды»[7], хотя у меня и сложилось впечатление, что его правомерная оценка и историческое объяснение взглядов и действий Сталина соответствующими условиями подчас слишком сильно переходит в необоснованное оправдание.

В своей новейшей биографии Сталина[8] Олег Хлевнюк обобщает современные данные, большей частью основываясь на ранее неизвестных архивных документах ЦК ВКП(б), НКВД, а также на личном архиве Сталина. Что же касается объективной оценки взглядов и действий Сталина, как и выяснения движущих им мотивов, она представляется мне заслуживающей гораздо больше доверия, чем все прочие работы — в той мере, в которой речь идёт о биографии, естественно, фокусирующейся на субъективной стороне дела; вместе с тем в ней уделяется недостаточно внимания связи и взаимодействию между соответствующими объективными общественными, политическими и идеологическими условиями и взглядами и действиями Сталина.

Во всяком случае, теоретический уровень хрущёвской критики «культа личности Сталина» можно назвать не более чем примитивным, так как он не удовлетворяет основополагающим требованиям марксистского анализа. В этом, однако, повинен не столько Хрущёв, который не был теоретиком, а скорее вероятный автор озвученного разоблачения П. Н. Поспелов, длительное время занимавший при Сталине должность директора Института Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б) и являвшийся одним из авторов официальной биографии Сталина и «Краткого курса истории ВКП(б)».

В связи с исследованием истории возникновения сталинизма небезынтересной представляется собственная биография Поспелова. Перед XX съездом КПСС он был секретарём ЦК и кандидатом в Политбюро, по поручению которого (и в частности Хрущёва) он собирал факты злоупотребления Сталиным властью и информацию о его преступлениях — при этом нисколько не принимая во внимание общественные, политические и идеологические основания и прочие аспекты, благодаря которым не только стал возможным культ личности Сталина, но и сам сталинизм упрочился как целостная система, оказывавшая влияние на СССР и на всё международное коммунистическое движение. Кроме того, Поспелов был идеологической прислугой совершенно разных хозяев: в 1930-х годах был одним из главных сталинских идеологов (в основном по историческим вопросам), и, как уже упоминалось, принимал участие в качестве соавтора в написании официальной биографии Сталина и «Краткого курса истории ВКП(б)». Однако после смерти Сталина Поспелов находился в услужении у Хрущёва, поддержав его критику культа личности (формированию которого сам же и способствовал), а после смещения Хрущёва — выступал со славословиями честолюбивому Брежневу, членом Политбюро которого он тоже успел побывать.

Но Поспелов — отнюдь не единственный пример типичного сталинистского идеолога, всегда готового следовать за генеральным секретарём и его партийной линией, оправдывая любые взгляды нынешнего партийного вождя, какими бы они ни были. Ту же роль, которую Поспелов выполнял в исторической науке, в философии играл М. Б. Митин, которого Сталин ещё в начале 1930-х годов, после дискуссий со школой Деборина, поставил начальником «философского фронта».

Черновик текста, написанного Поспеловым, затем был переработан Д. Т. Шепиловым (в ту пору секретарём ЦК), который, однако, позднее заявлял о своём несогласии с его содержанием, из-за чего он и примкнул к группе членов в Политбюро, задумавшей смещение Хрущёва.

По всей видимости, в этой форме текст и не предназначался к публикации — во всяком случае, неизвестно, планировалось ли вообще издание документа. Решение Хрущёва огласить его перед делегатами во время съезда, несмотря на явное противодействие, скорее всего было спонтанным, а не заранее намеченным. Это произошло безо всякого оповещения и без получения согласия руководителей множества коммунистических партий, принявших участие в съезде, — хотя и должно было быть очевидным, что такое заявление вызовет непредвиденные последствия не только в отношении СССР, но и для международного коммунистического движения в целом.

### 1.4. Попытка определения 1956 года

При рассмотрении фактов в глаза бросается невероятная трудность выяснения сущности, форм проявления и сфер распространения влияния сталинизма, а также объективных и субъективных условий и решающих факторов его становления, различных этапов его формирования и развития, его теоретических и идейных форм, не говоря уже о многочисленных случайных обстоятельствах, способствовавших его формированию.

Заметную попытку описать сущность сталинизма осуществил Вольфганг Харих ещё в 1956 году, после XX съезда КПСС, когда он выступил против официальной концепции КПСС, а также руководства СЕПГ, объявившей в специальном решении о том, что она разделяет советскую оценку событий. Харихом было дано следующее определение сталинизма:

> «Сталинизм не является в первую очередь следствием культа личности и не объясняется отрицательными чертами характера Сталина. Скорее сталинизм вырос (в определённой мере с исторической необходимостью) из особых условий социалистического строительства в СССР и из международных соотношений сил в первой половине XX столетия. Критиковать сталинизм с марксистских позиций — значит понять и объяснить их исторически, в какой-то мере даже исторически оправдать (хотя и без приукрашивания) и вместе с тем доказать необходимость его уничтожения. Потому что в нынешних условиях, когда существует мощный социалистический лагерь в Восточной Европе и Азии, при нынешнем мировом соотношении сил под знаком второй индустриальной революции и развивающейся колониальной и национальной борьбы, он стал основным препятствием для международного социалистического движения»[9].

Если исключить из последнего предложения ошибочное утверждение, что сталинизм стал «основным препятствием» для социалистического движения (таковым был и остаётся в первую очередь международный империализм, в то время как сталинизм можно было бы рассматривать как существенное внутреннее препятствие), то текст Хариха заключает в себе все основные пункты для определения сталинизма с точки зрения марксизма. В этом он значительно превзошёл всё, что звучало в дискуссиях тех лет.

Если исходить из того, что сталинизм есть система искажений марксистской теории и практики, то вслед за тем необходимо подробно исследовать, в чём именно заключаются искажения и деформации марксистской теории и практики социалистического строительства. Поскольку согласно Спинозе «всякое определение есть отрицание», то необходимо найти как можно более точное разграничение между сталинизмом и явлениями, которые хотя и послужили ему основой и чью деформацию он собой представляет, но которым он не идентичен, хотя и находится в близкой связи с ними. Разумеется, найти такую грань трудно, однако необходимо, если мы не желаем впасть в грубое упрощение.

Если сталинизм является деформацией теории марксизма, то отсюда следуют два вывода, а именно: 1) что он не тождественен марксизму, при этом 2) теоретически исходит из него и потому, в свою очередь, содержит определённые марксистские положения, зачастую однобоко и утрированно развивая отдельные из них и в то время искажая и профанируя или попросту игнорируя другие. Поскольку Сталин утверждал, что в теоретической области он ленинист и продолжает дело Ленина, то это же самое верно и для отношения сталинизма к взглядам Ленина. Между тем рассмотрение вопроса затрудняется тем, что Сталин (совместно с Зиновьевым) сконструировал особую теорию ленинизма. Из этого также следует, что теоретическая часть сталинизма многими своими сторонами связана с марксистской теорией и со взглядами Ленина; тем более что Сталин всегда старался пользоваться марксистской терминологией и постоянно использовал ленинские цитаты, чтобы замаскировать собственные взгляды (в том числе отходящие от марксизма и искажающие его), выдав их за «ленинские».

Если сталинизм — это деформация принципов научного социализма, то отсюда следует, что взгляды Сталина на теории и реальность социализма (в том виде, в котором они преимущественно выражаются в теоретическом виде в советской модели социализма и в практическом виде — в советском обществе) действительно в какой-то мере основываются на идеях и концепциях научного социализма и содержат его элементы, однако наряду с этим искажают и фальсифицируют его сущностные элементы, а некоторые из них попросту игнорируют. При этом и здесь он неизменно пользуется словами и терминами научного социализма, маскируя таким образом свои действия по его извращению и фальсификации.

Если сталинизм — это искажение и деформация социалистической политики, основывающейся на марксизме, то это означает, что Сталин в какой-то мере следует принципиальным воззрениям марксизма на объективные основы и цели социалистической политики, на отношения общественных классов и на роль классовой борьбы как побуждающей силы и двигателя исторического прогресса. Однако в то же время в существенных вопросах он вульгаризирует и фальсифицирует их, из-за чего приходит к практическим результатам и методам, прямо противоречащим марксистскому пониманию социалистической политики, ибо они, с одной стороны, чаще всего основываются на субъективизме и волюнтаризме, а с другой — развивают преимущественно насильственные методы принуждения. Особенно это верно в отношении его взглядов на организацию, структуру и тактику Коммунистической партии, на формы и способы классовой борьбы, на диктатуру пролетариата как социалистическую государственную власть и на роль насилия (в том числе организованного террора как политического инструмента) при построении социалистического общества.

Именно в этой последней области Сталин покидает и полностью фальсифицирует марксистские принципы и положения, а также деформирует диалектическую связь между целями и средствами социалистической политики, приспосабливая её к иезуитской формуле, согласно которой высокая цель оправдывает сколь угодно низкое средство. Он полностью отделяет политику от морали.

Таким образом, сущность сталинизма чрезвычайно сложна и противоречива, так как в нём отдельные элементы марксизма и социализма переплетаются со своими искажёнными и фальсифицированными формами. Подробнее это проявится в различных формах, прямо воплощающих эту сущность.

Развитая сталинистская система, как правило, принимает вид диктаторски-автократической политической системы правления, при этом находя опору не только в органах власти и способе функционирования советского государства (в которой важное место занимали принуждение, насилие, а подчас и террор). При своём формировании и развитии она также нашла для себя экономическую и социальную базу в структуре и среде советского общества, поощряя определённый слой партийных работников и обеспечивая себе идеологическую и социально-психологическую поддержку в общественном сознании, благодаря тому, что сталинистская конструкция «марксизма-ленинизма» превалировала в духовной сфере, порождая соответствующее мышление наряду с соответствующим образом действий людей.

Сталинистская система проникла, деформировала и в заметной мере исказила не только партию, советское государство и советское общество, но и международное коммунистическое движение и марксистскую теорию, постепенно подменённую Сталиным «марксизмом-ленинизмом».

Как совершенно верно заметил Вольфганг Харих, сталинизм можно понять только исторически, в контексте специфических условий социалистического строительства в СССР и международной обстановки той исторической эпохи. Он не свалился в своей конечной форме с небес и не является, как это часто утверждается, логическим следствием идей Маркса и Ленина. Равным образом он не создавался Сталиным намеренно и систематически по заранее обдуманному плану, а возникал постепенно и поэтапно — в зависимости от соответствующих объективных условий советского общества и во взаимодействии с определёнными субъективными устремлениями и побуждениями Сталина, связанными как с чертами его характера, так и с упомянутыми условиями. И только при таком взаимодействии ему удалось развиться и функционировать.

Кроме того, в становлении и развитии сталинизма определённую роль сыграли и случайные элементы и обстоятельства. Оттого и определяющая структура, из которой он вырос, сложна и многообразна: она содержит в себе объективные и субъективные общественные факторы, как необходимые, так и случайные и индивидуальные, преимущественно связанные с образованием, запасом знаний и чертами характера Сталина, с его мышлением и структурой его мотивации, а также с мышлением и поведением его ближайшего окружения в высших кругах партии.

Во взаимодействии всех этих факторов в их историческом изменении и развитии сталинизм постепенно вырос в целую систему, словно рак проникшую в партию и советское общество и деформировавшую их. При этом партийный аппарат можно считать первичным раковым очагом, в то время как в остальных сферах (если и далее придерживаться этой метафоры) постепенно развивались метастазы. Однако из того факта, что в данном процессе большую роль, в свою очередь, сыграла историческая необходимость, недопустимо делать вывод, будто сталинизм явился следствием неизбежной необходимости на пути построения социалистического общества.

Историческое развитие человеческого общества отнюдь не является чётко детерминированным соответствующей определяющей структурой, основанной в первую очередь на уровне развития производительных сил и производственных отношений, — оно всегда предоставляет спектр альтернативных возможностей. Поэтому сталинизма можно было бы избежать — и развитие Советского Союза пошло бы по-другому, тем более что альтернативы-то были налицо. В определённом смысле понять сталинизм можно только при сопоставлении его с теми силами, которые пытались предотвратить его и развивали противоположные взгляды — так как сталинизм возник и вырос в том числе и в полемике с ними.

Уже из одного этого следует заключить, что совершенно неверно сводить становление сталинизма только к одной единственной причине или к одному решающему фактору. Его нельзя объяснить ни необходимым следствием объективных исторических условий, в которых оказались Советская Россия и Советский Союз (главным образом в силу большой отсталости страны), ни исключительно чертами характера и личными мотивами Сталина.

Такой односторонний взгляд часто применяется для представления сталинизма исторически необходимым и неизбежным или для его оправдания, а с другой стороны — для объяснения его феномена единственно лишь ошибками и преступлениями отдельной личности, в свою очередь вытекающими из черт её характера. Обе версии не согласуются с историческим материализмом (что, несомненно, очевидно всякому, кто знаком с марксизмом), потому что если первая версия выражает фаталистический детерминизм, то вторая впадает в идеалистический субъективизм.

## 2. Об историческом становлении сталинизма

### 2.1. Возникновение предпосылок сталинизма

Какие можно выделить этапы возникновения, последующего формирования и полного развития сталинизма? Существуют несколько этапов, непосредственно связанных с соответствовавшими объективными общественными условиями в СССР, а также с положением Коммунистической партии, с её политическими задачами и деятельностью в тот период, а кроме того — с более или менее случайными сочетаниями её личностей.

Началом этого развития, очевидно, являлся период перехода от «военного коммунизма» к «новой экономической политике» (нэп). Это был решительный поворот в политике Коммунистической партии, подготовивший путь для дальнейшего развития, но одновременно принёсший множество совершенно новых проблем и задач.

Военный коммунизм стал ответом на требования гражданской войны и на военную интервенцию империалистических государств, поддержавших контрреволюцию. Он отнюдь не был попыткой сразу «ввести» социализм, как иногда считают. Поскольку речь шла о выживании революционной советской власти, все силы и средства государства и населения были мобилизованы и подчинены одной цели: победе в этой войне.

В полную противоположность заявленной цели — путём установления советской власти создать более высокую демократическую форму государственной и общественной организации и управления — теперь необходимо было ввести строго по-военному организованный режим, обладающий открыто диктаторскими чертами и противоречивший какой бы то ни было демократии. Все ресурсы были присвоены государством и распределялись таким образом, чтобы приспособить промышленное и сельскохозяйственное производство к нуждам войны. Весь сельскохозяйственный продукт, за исключением скудных собственных нужд крестьян, насильственно реквизировался для обеспечения снабжения Красной Армии и городов. Продукты питания и прочие необходимые предметы потребления разделялись на порции и распределялись на равной основе. Зачатки государственной администрации на основе советов ещё не были способны выполнять эти огромные задачи, связанные с войной. Подчиняясь необходимости, пришлось в связи с этим вернуть на государственную службу большое число бывших царских служащих и административных работников — таким образом, воскрешались не только формы, но и практика и методы царского аппарата. Во всей общественной жизни царил полувоенный стиль и командный тон, очень быстро ставший общепринятым в силу давней привычки к нему населения.

Поначалу после окончательной победы над контрреволюцией и империалистическими интервентами было неясно, как следует приступить к постепенному строительству социализма. Этот вопрос вызывал множество дискуссий и споров. Некоторые считали, что можно продолжить или приспособить определённые методы и практику военного коммунизма для скорейшего преодоления всеобщего хаоса и для достижения социализма.

Так как, например, Троцкому на посту руководителя Красной Армии удалось добиться хороших результатов с помощью организованного участия воинских подразделений в важных восстановительных работах, то он предлагал ввести всеобщую трудовую повинность работоспособного населения и планомерно организовывать распределение работников. Этот взгляд в течение некоторого времени разделялся большинством руководителей партии — в том числе, кстати, и Сталиным. Хотя такой подход в каком-то смысле и соответствовал социалистическому лозунгу «кто не работает, тот не ест», он неизбежно должен был привести к определённой «военизации труда», и поэтому он в конце концов был отвергнут.

Позже Сталин воспользовался этой историей, чтобы и в данном вопросе представить Троцкого противником Ленина; однако он умалчивал, что в течение определённого времени и Ленин был согласен с этой точкой зрения Троцкого. При этом самое жёсткое сопротивление продолжению методов военного коммунизма было оказано крестьянством, так как оно больше не соглашалось с насильственной реквизицией зерновых излишков (продразвёрсткой). Военный коммунизм подлежал ликвидации, ибо не было другого способа сохранения и укрепления хрупкого союза рабочего класса и крестьянства. Решением стала «новая экономическая политика» (нэп), показавшаяся многим шагом назад, а некоторым — даже предательством социализма, так как вновь допускался капитализм с присущими ему рынком и торговлей, хоть и лишь в определённых границах и под контролем социалистического государства. В особенности такие взгляды выражались «рабочей оппозицией», сформировавшейся в Коммунистической партии в виде группы или фракции.

Нэп, за который на X съезде партии выступал Ленин, ставил союз рабочего класса и крестьянства, союз государственной промышленности советского государства и частной экономики крестьянства на новую основу, опиравшуюся на совпадение экономических интересов. Продразвёрстка была отменена и заменена продналогом: после того как крестьяне отдавали этот натуральный налог, они имели право свободно продавать свои хлебные и прочие излишки на рынке. Это означало не только возвращение рыночной экономики и свободной торговли, но и разрешение частно-капиталистических производственных и торговых предприятий в городах — то есть контролируемого капитализма. В связи с этим более важную роль вновь приобрели и деньги. Целью являлось оживление экономики, полностью разрушенной после войны, а также то, чтобы растущая промышленность обеспечила крестьян машинами, инструментами и бытовыми товарами, чтобы и они испытывали материальную заинтересованность в росте производства. По сравнению с суровым военным коммунизмом это стало существенной «либерализацией» всей общественной и частной жизни.

Перед Коммунистической партией, которая вела и направляла к тому времени заметно возросший централизованный госаппарат, встали новые и масштабные задачи, решение которых могло быть обеспечено лишь при росте активности парторганизаций и их членов. Однако и структура и методы руководства партии во время гражданской войны изменились: на широкие дискуссии не оставалось времени, решения руководства требовали строгого и безусловного выполнения, руководители всех уровней по большей части назначались сверху, а не выдвигались и не избирались своими собственными организациями, как это было прежде. Централизация и концентрация полномочий в немногих органах наблюдалась и в партии, так что демократический централизм как основной организационный принцип партии тогда превратился в диктаторский централизм.

К этому добавилось также и то, что наиболее активные руководители и члены партии сражались в Красной Армии, при этом очень многие из них погибли. Оттого и внутрипартийная жизнь находилась в довольно плачевном состоянии. В поисках путей выхода из сложившейся ситуации всё громче звучали призывы вернуться к внутрипартийной демократии, росло недовольство тем, что приказы шли только сверху вниз, а также командным стилем руководства.

Руководство Коммунистической партии состояло из Центрального Комитета, включавшего примерно 24 члена, и небольшого секретариата, возглавляемого Я. М. Свердловым. Руководящая верхушка, вынужденная устраивать частые заседания для принятия срочно требовавшихся решений, составила Политическое бюро, вскоре получившее сокращённое название «Политбюро». Тогдашнее Политбюро состояло из Ленина, Троцкого, Каменева, Сталина и Бухарина. Позднее к нему присоединились Зиновьев, Рыков и Томский. Так как Политбюро постепенно взяло на себя все решающие полномочия, то именно оно практически являлось реальным правительством страны, в то время как Совет народных комиссаров (официальное правительство) стал всего лишь высшим исполнительным органом. После преждевременной кончины Свердлова, руководившего секретариатом просто и вместе с тем эффективно, потребовался новый руководитель. Поскольку к тому времени объём задач чрезвычайно возрос, Каменев предложил объединить секретариат с существовавшим тогда Организационным бюро, выполнявшим скорее технические задачи, и создать таким образом генеральный секретариат партии. На пост генерального секретаря он выдвинул Сталина, с которым был сам давно знаком. Они повстречались ещё на заре своей революционной деятельности в Грузии, затем бок о бок провели немало лет в сибирской ссылке, а в марте 1917 года вместе вернулись в Петроград, где до приезда Ленина возглавляли редакцию партийной газеты «Правда». Каменев считал, что хорошо знает Сталина. Он понимал, что этот «практик» (как тот сам себя всегда называл) был теоретически малообразован, вследствие чего Каменев сознавал своё превосходство над ним не только в своём общем образовании, но также, и главным образом, в своих солидных марксистских знаниях. Очевидно, что с помощью Сталина в качестве генерального секретаря он надеялся укрепить собственное влияние и статус в Политбюро, так как его положение не было особо устойчивым из-за колебаний, проявленных им в дни Октябрьской революции.

Ленин не был доволен кандидатурой Сталина, так как считал, что «этот повар будет готовить острые блюда». И всё же он согласился с предложением Каменева, потому что Сталин действительно обладал организационным талантом и способностью проявить себя, а именно такие черты были в те дни необходимы. В результате 3 апреля 1922 года на XI съезде партии был избран генеральный секретарь.

Вскоре выяснилось, что в итоге он получил гораздо бо́льшую власть, чем ему намеревались дать те, кто его избрал. Тому было много причин, отчасти связанных с другим кругом обязанностей Сталина. Кроме всего прочего, он был также наркомом по делам национальностей, а это означало, что только он имел прямую связь с руководителями партии и государства в нерусских национальных республиках и автономных регионах. Там он подбирал и расставлял руководящие кадры, таким образом обеспечив себе сильную личную власть.

К этому добавилось также и то, что с созданием генерального секретариата в ведение Сталина была передана и партийная кадровая политика, что дало ему возможность назначать, расставлять и снимать руководящие кадры. Он использовал эту ключевую позицию очень целенаправленно для усиления своего личного влияния с опорой на лично обязанных ему функционеров. Остальные члены Политбюро не особо интересовались организационными делами, предоставив полную свободу действий генеральному секретарю.

Это ещё не было настоящим началом установления сталинизма, однако в результате этого уже возникли некоторые важные предпосылки, чьё значение проявилась лишь позже.

Пока Ленин оставался неоспоримым вождём партии (несмотря на то, что в ЦК и в Политбюро он не пользовался особым положением, так как не существовало формального поста руководителя или председателя), последствия, к которым могла привести концентрация власти у Сталина, казались не слишком серьёзными: благодаря авторитету Ленина Сталина можно было очень быстро поставить на место. Но положение изменилось, когда Ленин серьёзно заболел и отошёл от активной работы. С исторической точки зрения это было случайным обстоятельством, возымевшим, однако, серьёзные последствия. Теперь вышло наружу то, чего не терпел Ленин, а именно — личные антипатии и вражда между членами Политбюро, очень быстро приведшие к формированию фракционных группировок и к конфликтам.

Все члены Политбюро были старыми большевиками, т. е. бывшими членами возглавляемой Лениным большевистской фракции РСДРП (в отличие от меньшевиков — членов меньшевистской фракции под руководством Мартова). Постоянные споры между большевиками и меньшевиками сильно сказывались на деятельности российской социал-демократии, которая несмотря на этот раскол ещё оставалась единой партией до 1912 года. И лишь Троцкий был исключением. До II съезда он был сторонником Ленина и весьма активно сотрудничал под его руководством в редакции газеты «Искра». Тогда Ленину пришёлся по душе прибывший из России в Женеву более молодой Троцкий, так как тот уже обладал солидным марксистским образованием, а его статьи были отлично написаны (в редакции «Искры» его так и называли: «Перо»). Ленин предлагал включить его в состав редакции, но этому воспрепятствовал Плеханов. Однако на II съезде партии, в дискуссиях об уставе партии, Троцкий отошёл от Ленина, так как не был согласен с его концепцией небольшой партии, состоящей из профессиональных революционеров с суровой, почти военной дисциплиной. В этом пункте Троцкий согласился с Мартовым[10]. Так Троцкий попал в лагерь меньшевиков, хотя очень скоро и выяснилось, что по более важным политико-идеологическим вопросам, особенно в оценке характера приближавшейся русской революции 1905 года, он больше соглашался с большевиками. По этой причине он отошёл от фракции меньшевиков, однако и не присоединился к большевикам, так как вообще считал раскол в партии неправильным. Он занял независимую позицию, которая в теоретическом отношении несомненно основывалась на марксизме, а в некоторых пунктах также совпадала с позицией Розы Люксембург, и сделал несколько безуспешных попыток воссоединить две фракции. Троцкий считал различия между двумя тенденциями — большевизмом и меньшевизмом — не столь существенными для оправдания раскола, и полагал возможным ведение совместной работы, несмотря на расхождение взглядов в практической политике.

Это вызвало возмущение и острую критику Ленина. Он, по-видимому, расценил перемену позиции Троцкого и его поведение, в частности, и как личное оскорбление, поскольку чаще всего раздражённый тон Ленина в опубликованных дебатах, а также его неадекватно острые выражения против Троцкого не имели под собой реального фактического основания. Поскольку Троцкий имел свою собственную голову на плечах и не страдал комплексом неполноценности, он отплатил той же монетой. Если сейчас прочитать те споры, нельзя избавиться от впечатления, что многое в них было преувеличено. Значительная часть тогдашней полемики в наши дни кажется результатом ложной принципиальности, а отчасти и стремлением оставить за собой последнее слово — дурной привычкой, которая была (и остаётся) характерной чертой споров в среде политических эмигрантов. Как бы то ни было, но фактически опиравшиеся на марксизм политико-идеологические взгляды Троцкого оказались ближе к взглядам большевиков, чем к меньшевикам, против которых он также выступал, хотя и (по мнению большевиков) недостаточно последовательно. Более всего Ленин многократно упрекал Троцкого в том, что тот не отмежевался решительно от центристского каутскианства — несмотря на то, что тот занял чёткую интернационалистскую позицию по отношению к империалистической войне и решительно атаковал позиции «оборончества» как в германской, так и в российской социал-демократии.

Во всяком случае, в развитии своих теоретических и идейно-политических взглядов Троцкий постепенно (особенно после краха II Интернационала) настолько приблизился к воззрениям Ленина, что после того как вспыхнула Февральская революция в 1917 году он, после своего возвращения в Россию, сразу и последовательно занял позицию, близкую к ленинской, и активно поддерживал политику Ленина. На VI съезде партии, состоявшемся в июле-августе 1917 года, он был вместе со своими сторонниками принят в РСДРП(б) и избран в Центральный Комитет, а затем вошёл и в состав Политбюро. В те дни Ленин заметил, что Троцкий, поняв необходимость последовательно отмежеваться от меньшевиков и невозможность объединения с ними, стал лучшим большевиком.

Хотя Троцкий и был «новичком» в сложившейся за многие годы команде сотрудников Ленина, а недоверие и подозрительность некоторых его прежних противников, конечно, ещё оставались, однако вскоре благодаря своим способностям и энергии Троцкий занял важное положение и выполнил миссию, которую нельзя сбросить со счетов. Как председатель Петроградского Совета и как председатель Военно-революционного комитета он сыграл решающую роль в Октябрьской революции. И тот факт, что Ленин во время гражданской войны поручил ему создание и руководство Красной Армией, от которой зависело дальнейшее существование советской власти, очень ясно показывает, что он испытывал к нему большое доверие, хоть и не мог причислить его к своим ученикам, потому что в отличие от них Троцкий обладал большей самостоятельностью.

После того, как стало ясно, что Ленин больше не сможет вернуться к активной работе, началась подковёрная битва наследников-«диадохов» за будущее. В течение ряда лет Зиновьев и Каменев оставались ближайшими и наиболее доверенными сотрудниками Ленина. Кроме того, они находились в близких личных отношениях с ним и его женой — Надеждой Крупской. Поэтому они были убеждены, что в случае печального исхода только они могут быть призваны продолжить работу Ленина во главе партии, и что Троцкого для этого даже не следует рассматривать, несмотря на то, что такое мнение тогда было весьма распространено в партии. Благодаря последовательной работе при подготовке и совершении Октябрьской революции (в сравнении с колеблющимся, а подчас и вовсе «штрейкбрехерским» поведением Зиновьева и Каменева в те дни), так же как и его значению в должности наркомвоенмора во время гражданской войны, он тогда после Ленина обладал наибольшим уважением в партии.

По этой причине Зиновьев и Каменев развернули агитацию среди старых большевиков и вместе со Сталиным создали в Политбюро «тройку» (наперекор строгому запрету на создание фракций), в которой фракционным образом обсуждали все вопросы перед заседаниями Политбюро — с целью предопределять решения так, чтобы систематически ослаблять влияние Троцкого в верхушке партии.

Сталин всегда выступал противником Троцкого. Эта вражда имела ряд оснований, берущих начало ещё со времени их первых встреч. Зависть и ревность Сталина питалась ещё и очевидным интеллектуальным превосходством и бо́льшим идейным багажом Троцкого, его знанием языков и обладанием связей среди ведущих социал-демократов Европы. В каждом высказывании Сталина о Троцком чувствовалось влияние комплекса неполноценности. При этом не только о нём, но и о Плеханове Сталин выражался тогда как молодой необразованный «практик» в неприятно снисходительной манере, хотя Плеханов — даже по оценке Ленина, несмотря ни на какие политические расхождения — был одним из самых выдающихся марксистских теоретиков.

Несопоставимость ролей Троцкого и Сталина в Октябрьской революции привела к тому, что общественное признание Троцкого оказалось намного выше, чем признание Сталина, и это усугубляло его ненависть к Троцкому. Во времена гражданской войны их конфликты обострились, так как Сталин не соглашался с военной политикой Троцкого, который как организатор и руководитель Красной Армии и в это время играл выдающуюся роль; Сталин, во всяком случае, интриговал против него и за это несколько раз получил упрёки от Свердлова и Ленина. Зиновьев и Каменев знали это, и таким образом они нашли в Сталине готового союзника в их стремлении оттеснить Троцкого от власти. При этом оба они были убеждены, что Сталин будет услужливым помощником без собственных амбиций, от которого не будет исходить опасность, потому что они считали себя интеллектуально выше него. В особенности амбициозный Зиновьев относился к нему как к подчинённому. По всей видимости, Сталин в то время ещё не поставил тех масштабных целей, которые он позднее преследовал, — даже для него тогда они были нереалистичными. В любом случае совершенно безосновательна версия Волкогонова о том, что инициатором создания «тройки» выступил именно Сталин, и что он перетянул Каменева и Зиновьева на свою сторону. Действительным инициатором этого заговора совершенно определённо являлся амбициозный Зиновьев.

Созданием фракционной тройки был заложен первый камень в основание сталинизма, так как оно послужило началом внутрипартийной практики, впоследствии неминуемо приведшей к полному подрыву доверительных отношений в среде руководства. Завистливое недоверие, интриги, лицемерие и умышленный обман, скрытое стравливание при помощи дезинформации, распространение клеветы и фальсификаций в целях дискредитации, несправедливые обвинения в отклонении от «линии партии», в создании фракций, в борьбе против Центрального Комитета и даже в том, что ты являешься «врагом партии», если в определённых вопросах ты имеешь другое мнение — всё это началось тогда, а позднее стало привычным инструментарием сталинистской культуры (точнее бескультурья) ведения дискуссий и кадровой политики.

В то время как Зиновьев и Каменев ещё считали, что могут использовать Сталина как инструмент против Троцкого, этот «инструмент» из-за поддержки этих двух влиятельных членов Политбюро приобретал всё более обширную власть. За их спиной он как генеральный секретарь имел теперь больше возможностей выстраивать партаппарат и превращать его в мощный инструмент, который он безраздельно и крепко держал в своих руках. При этом он мог по-иезуитски оставаться в тени, поскольку действия против Троцкого инспирировались и велись главным образом Зиновьевым, который, видимо, больше всего опасался Троцкого как конкурента и как помеху своим амбициям.

Личная вражда между Зиновьевым и Троцким, своими корнями уходившая ещё к дооктябрьским спорам, разгорелась сильнее в ходе их конфликта в 1919 году, когда Петроград находился под угрозой контрреволюционных армий. В те дни Зиновьев был председателем Петроградского Совета, однако показал себя совершенно неспособным организовать защиту столицы, паниковал и впадал в отчаяние. В связи с этим Ленин был вынужден командировать Троцкого на организацию защиты Петрограда, что, естественно, было воспринято Зиновьевым как личное унижение. С тех пор он выказывал настоящую ненависть к Троцкому, при всяком случае пытаясь добиться его исключения — если не из партии, то по крайней мере из её высшего руководства. Хотя Сталин стремился к той же цели, он действовал при этом гораздо более обдуманно и систематически, и потому неоднократно выступал против требований Зиновьева, поскольку в тот момент в партии они встретили бы полное непонимание. Вместе с тем он мог рассчитывать на репутацию человека, действующего беспристрастно и сдержанно.

Таким образом, благодаря сложившейся внутрипартийной ситуации и условиям, возникшим в советском обществе при переходе к нэпу, установились необходимые предпосылки для того, чтобы в определённых обстоятельствах мог начаться процесс, позже приведший к долговременной деформации властных структур в партии и в госаппарате — хотя в ту пору эти последствия ещё и нельзя было предвидеть.

### 2.2. Периодизация формирования сталинизма

Возникновение, формирование и полное развитие сталинизма как совокупности теоретических и практических деформаций марксизма и социализма в общих чертах можно разделить на несколько этапов. Мне они представляются следующим образом:

— первый этап начался в 1923 г. и продолжался до 1925 г.;

— второй этап охватывает период с 1926 по 1934 гг.;

— третий — с 1935 по 1939 гг.; он стал решающим этапом, когда система сталинизма достаточно развилась и получила абсолютную власть;

— четвёртый и последний этап продолжался вплоть до смерти Сталина в 1953 г.

В качестве пятого этапа можно было бы добавить отрезок времени, на который пришлись серьёзные последствия и постепенное исчезновение сталинизма в СССР и в других социалистических странах после смерти Сталина, поскольку эта система настолько обрела самостоятельность, что более не нуждалась в своём основателе.

Каждый из этих этапов обладал своим особым содержанием и характерными чертами, а переход от каждого из них к последующему отмечался значительными событиями в развитии советского общества, чаще всего имевшими заметное влияние на решения и трансформацию взглядов И. В. Сталина.

На первом этапе (с 1923 по 1925 гг.) зачатки сталинизма развивались относительно незаметно, потому что они были скрыты другими событиями и явлениями, больше привлекавшими внимание. Однако всё изменилось с распадом «тройки», с обострением конфликтом между Сталиным и Зиновьевым с одной стороны и заметным укреплением власти Сталина — с другой. В это время состояние здоровья Ленина настолько ухудшилось, что о его возвращении в центр политических событий уже нельзя было и думать. Осознавая это, Ленин обратил свои заботу и внимание на насущные проблемы дальнейшего развития Коммунистической партии и Советского Союза — прежде всего, к будущему партии как ведущей силы советского государства. В связи с этим его особенно тревожили три вопроса.

Во-первых, создание Союза Советских Социалистических Республик и, в связи с этим, решение сложного национального вопроса. На этой почве впервые произошёл конфликт между ним и Сталиным, допустившим в своих взаимоотношениях с Грузинской ССР и с руководителями компартии Грузии грубые ошибки, вызвавшие заметные трения и ленинское замечание о «великорусском шовинизме» Сталина. Ленин осудил «озлобление», с которым действовал Сталин, и сказал: «Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль». Он обратил внимание на следующее:

> «Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в «социал-национализме» […], тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности […]. Политически-ответственными за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, конечно, Сталина и Дзержинского»[11].

Это был разгромный приговор, особенно потому, что Сталин считался специалистом по национальному вопросу.

Во-вторых, Ленина крайне волновало разрастание бюрократизма в советском государстве, поскольку таким образом оно всё более отдалялось от установок социалистической демократии. Часто он весьма критически отзывался о бюрократизме советского государства. Самым резким его выражением было: «Это старый царский государственный аппарат, только помазанный советским миром». В этой связи Ленин резко критиковал совершенно неудовлетворительную работу наркомата рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин), руководимого Сталиным. Так, в статье «Лучше меньше, да лучше» Ленин весьма отрицательно оценивал это учреждение, которое, вместо борьбы с бюрократизмом, наоборот, даже подпитывало его.

> «Будем говорить прямо. Наркомат Рабкрина не пользуется сейчас ни тенью авторитета. Все знают о том, что хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего Рабкрина, нет и что при современных условиях с этого наркомата нечего и спрашивать»[12].

Там же он пишет:

> «Наш новый Рабкрин, надеемся, оставит позади себя то качество, которое французы называют pruderie, которое мы можем назвать смешным жеманством или смешным важничаньем и которое до последней степени на руку всей нашей бюрократии, как советской, так и партийной. В скобках будь сказано, бюрократия у нас бывает не только в советских учреждениях, но и в партийных».[13]

Этим Ленин ясно дал понять, что важный источник расширяющегося бюрократизма находился и в партийном аппарате, который управлялся также Сталиным.

Эта статья Ленина вызвала большое смятение, и Сталин, при поддержке Зиновьева и Бухарина, пытался воспрепятствовать её публикации. Только после упорного давления Ленина она была с некоторым опозданием опубликована в «Правде».

Глубоко задумавшись над этими вопросами, Ленин понял, что выбор Сталина на должность генерального секретаря был большой ошибкой, потому что именно в таких сложных делах проявилась его непригодность для того, чтобы держать партию на верном курсе. Более того, Ленин также лишился уверенности в политической выдержке и личной лояльности Сталина, поскольку тот, дезинформируя его и скрывая от него важные сведения, действовал за его спиной против совершенно недвусмысленных указаний.

В третьих, Ленин был озабочен и размышлял о личном составе партийного руководства. По этому поводу он дал реалистическую оценку важнейшим руководителям Политбюро. Он не делал предложений, кто именно из их числа, по его мнению, в будущем должен взять на себя решающую роль. А кроме того, ведь и не было формального поста председателя. Впрочем, в своих заметках Ленин констатировал, что «Троцкий, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК», однако он критиковал его излишнюю самоуверенность и склонность к администрированию[14].

Хотя Зиновьев и Каменев оставались ближайшими сотрудниками Ленина, он, очевидно, считал их менее способными, и его критическая характеристика касалась их политической физиономии, поскольку он считал, что их колебания во время Октябрьской революции (когда они выступили против вооружённого восстания) не были случайным эпизодом.

В отношении Сталина, он не только критиковал его грубость в отношениях с людьми и его недостаточную лояльность. Гораздо больше его волновал вопрос о централизации власти.

> «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»[15].

Поэтому, заключает Ленин, грядущий съезд должен найти способ заменить Сталина на другого товарища.

Совершенно ясно, что Ленин был против того, чтобы Сталин и далее занимал пост генерального секретаря, и что он настаивал на его смещении.

Однако оставалось неясным, каковы были предложения Ленина по составу Политбюро. Несмотря на то, что он считал Троцкого наиболее способным, из этого не следовало автоматически, что он этим предлагал его как своего преемника, так как он полностью осознавал трудность подбора личного состава руководства. Хотя известен факт, что в последнее время по вопросам, в которых он конфликтовал со Сталиным, Ленин обращался за поддержкой к Троцкому, с которым обнаруживал единство мнений. Возможно, Троцкий истолковал это как признак того, что Ленин предполагает его в качестве своего преемника. Однако если бы это было действительным намерением Ленина, то он, вероятно, высказал бы это совершенно определённо.

Почему же он этого не сделал, если всё-таки считал Троцкого самым способным?

Наверное, потому, что ему было известно о крайне натянутых отношениях между Троцким и Сталиным, и в этом может проявиться источник раскола. Разумеется, Ленин не забыл, как Сталин во время гражданской войны постоянно интриговал против Троцкого и что он не раз вынужден был вмешиваться, чтобы сгладить конфликт и заставить их сотрудничать в интересах дела. Кроме того, он и раньше советовался с Троцким по поводу его положения в руководстве, предлагая ему взять на себя функции первого заместителя председателя Совнаркома. Троцкий отказался, что в позднейших конфликтах, интерпретировалось (особенно со стороны Сталина) как выражение высокомерия Троцкого и одновременно его намерения завладеть безраздельной властью. Однако Троцкий тогда заявил Ленину — как он сам позже писал, — что он из-за своего еврейского происхождения считает неподходящим занимать столь видный пост, тем более что это обстоятельство и в международном масштабе использовалось бы для клеветы на коммунистическую партию и Советский Союз (так называемый «еврейский большевизм»)[16].

Мы не станем судить, послужило ли это действительной причиной для отказа, однако если бы Троцкий руководствовался некими амбициозными и властолюбивыми намерениями, то он в разгоревшейся после смерти Ленина схватке «диадохов» действовал бы иначе. Во всяком случае, теоретические и идеологические споры (лишь отчасти инициированные им самим, а отчасти навязанные ему) совершенно не годились для этого, даже наоборот. Фактически он не предпринял никаких действий, преследовавших бы эту цель. Каменеву же он заявил, что его интересует честное коллективное сотрудничество, и просил его известить об этом и других членов «тройки».

Однако проблема «еврейского происхождения», по всей видимости, играла определённую роль и затрагивала не только Троцкого, но и немалое число видных большевиков — например Зиновьева, Каменева, Свердлова, Ярославского, Кагановича и многих других. При рассмотрении вопроса о назначении преемника Ленина на посту председателя Совнаркома сперва был выдвинут Каменев, однако Сталин возразил на это, заметив, что тот не годится на указанный пост по причине своего еврейского происхождения. Очевидно, это скорее послужило предлогом для Сталина, чтобы не пропустить кандидатуру Каменева, однако это указывает на то, что вопрос еврейского происхождения ключевых фигур партии в то время не был совсем уж неважным, тем более что и в широких кругах русского населения продолжали глубоко корениться антисемитские предрассудки. Этот традиционный антисемитизм без сомнения встречался и в Коммунистической партии, поскольку уровень образованности значительной её части оставался довольно низким.

Есть основания предполагать, что в столь непростой обстановке Ленин в вопросе о высшем руководстве, видимо, считал, что нужно остаться с коллективным руководством, которое бы сплотилось в ходе работы. Лишь один пункт оставался бесспорным, а именно — что концентрация власти в руках Сталина должна быть непременно устранена. Однако отсюда не следовало исключение Сталина из руководящей группы; его надлежало лишь сместить с поста генерального секретаря и поручить ему исполнение других обязанностей.

### 2.3. Первый этап: становление элементов сталинизма

Указанные выше причины и обстоятельства, по-видимому, и послужили исходным пунктом возникновения сталинизма. Потому первый этап следует отсчитывать отсюда. После того как соображения Ленина стали известны «тройке», и поскольку она знала, что скорее всего они будут обсуждаться на ближайшем партийном съезде, ей были предприняты лихорадочные попытки устранить приближающуюся угрозу, которую она в этом видела. Ради укрепления своих позиций в партии она была готова уступить требованиям множества партийных организаций и групп о восстановлении партийной демократии.

По этому вопросу уже долгое время постоянно происходили споры между Троцким и большинством Политбюро, не ставшие, однако, достоянием общественности. Теперь же, когда ситуация в партийных организациях (главным образом на петроградских заводах) заметно ухудшилась, под руководством Ф. Э. Дзержинского была создана комиссия для выработки предложений по исправлению внутрипартийной ситуации. Однако выработанные предложения вели не столько к восстановлению внутрипартийной демократии, сколько к сгущению атмосферы диктатуры. В обязанность члена партии ими вменялось доносительство в случае подозрения кого-либо во враждебных убеждениях или действиях.

Троцкому это послужило прямой причиной для обращения 8 октября 1923 года с подробным письмом к Центральному Комитету и к Центральной Контрольной Комиссии (ЦКК) с требованием решительных изменений во внутрипартийном устройстве, поскольку в сложившейся обстановке, по его убеждению, было невозможно обсуждать насущные вопросы партийной политики. Он пояснил, что своим большинством Политбюро фактически заблокировало выполнение важнейших решений XII партийного съезда, особенно в отношении демократизации и экономической политики. Вследствие этого ещё более возросло недовольство рабочего класса, так же как и крестьянства, а это оказывает крайне скверное влияние на состояние дел в парторганизациях.

В 11-м пункте этого подробного письма писалось:

> «Но было совершенно ясно, что зажим эпохи военного коммунизма должен уступить место более широкой и живой партийной общественности. Однако, тот режим, который в основном сложился уже до XII съезда, а после него получил окончательное закрепление и оформление, гораздо дальше от рабочей демократии, чем режим самых жёстких периодов военного коммунизма. Бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития применением методов секретарского отбора. Если в самые жестокие часы гражданской войны мы в партийных организациях, и даже в печати, спорили о привлечении спецов, о партизанской и регулярной армии, о дисциплине и пр. и пр., то теперь нет и в помине такого откровенного обмена мнений по вопросам, действительно волнующим партию.

> Создался весьма широкий слой партийных работников, входящих в аппарат государства или партии, которые начисто отказываются от собственного партийного мнения, по крайней мере открыто высказываемого, как бы считая, что секретарская иерархия и есть тот аппарат, который создаёт партийное мнение и партийные решения. Под этим слоем воздерживающихся от собственного мнения пролегает широкий слой партийной массы, перед которой всякое решение предстоит уже в виде призыва или приказа. В этой основной толще партии чрезвычайно много недовольства, как совершенно законного, так и вызванного случайными причинами. Недовольство это не рассасывается путём открытого обмена мнений на партсобраниях и путём воздействия массы на организацию партии (избрание парткомов секретарей и пр.), а скапливается втайне и приводит затем к внутренним нарывам».

Далее в том же письме Троцкий сообщает:

> «Членам ЦК и ЦКК известно, что борясь со всей решительностью и определённостью внутри Центрального Комитета против ложной политики, особенно хозяйственной и внутрипартийной, я решительно уклонялся от вынесения борьбы внутри ЦК на суд хотя бы даже и очень узкого круга товарищей, в частности и тех, кто при сколько-нибудь правильном внутрипартийном курсе должен был бы занимать видное место в Центральном Комитете или в ЦКК. Я должен констатировать, что мои полуторагодовые усилия в этом направлении не дали никакого результата. Это грозит тем, что партия может оказаться застигнутой врасплох кризисом исключительной остроты, и в этом случае партия имела бы право каждого, кто видел опасность, но не называл её открыто по имени, обвинить в том, что он форму ставил выше содержания.

> Ввиду создавшегося положения я считаю ныне не только своим правом, но и своим долгом высказать то, что есть, каждому члену партии»[17].

На письмо Троцкого Политбюро обнародовало публичный ответ, в котором, не касаясь сути ключевых вопросов, обвинило Троцкого в том, что тот «выступает как разжигатель борьбы против ЦК», поскольку письмо имеет характер платформы. Кроме того, было сообщено, что между взглядами Троцкого и большинства Политбюро действительно существуют разногласия по вопросам ведения экономической политики и назначения кадров, и что это расценивается как подтверждение его намерения «расшатать партию». Не упоминая конкретных вопросов, поставленных в письме Троцкого, его обвинили в том, что он претендует на «собственный диктат в руководстве экономикой».

После этого Троцкий 24 октября 1923 года направил Политбюро открытый ответ, в котором он защищался от измышлений якобы существовавших противоречий между ленинскими и его взглядами и от представления дела таким образом, будто бы он намеревался выступить против политики Ленина, в то время как большинство Политбюро её разделяло. Ссылаясь на свою переписку с Лениным, Троцкий показал, что в отношении необходимости государственной плановой комиссии и планового руководства всей экономикой они достигли взаимопонимания, и что они придерживались совершенно единого мнения и о необходимости монополии внешней торговли, в чём они оба некоторое время даже были против большинства в Политбюро, решившего тогда ослабить монополию.

Кроме того, в ходе этих дискуссий также выяснилось, что в секретариате и в новой Центральной Контрольной Комиссии против Троцкого сложился единый фронт «тройки» с Бухариным, Молотовым и Куйбышевым (назначению которого руководителем ЦКК способствовал Сталин), что поставило заслон на пути обсуждения принципиальных вопросов партийной политики, поскольку иное мнение сразу клеймилось как «борьба против ЦК» и расценивалось как попытка «расшатать партию».

В это самое время 15 октября 1923 года в Политбюро было направлено «Заявление 46-ти», в котором значительное число ведущих партийных работников — преимущественно старых большевиков — резко критиковало политику большинства Политбюро, в особенности упрекая его в неудовлетворительном проведении экономической политики партии.

Однако ещё важнее была критическая оценка положения в партии, по большей части совпадавшая с замечаниями, сделанными Троцким. В заявлении указывалось на то, что сложившееся положение никоим образом не соответствовало фактическим нуждам. Наоборот, наблюдалось всё более усиливающееся и уже почти ничем не прикрытое разграничение партии на иерархию секретарей и «простых смертных», на избранных сверху профессиональных функционеров и на остальную партийную массу, не принимавшую участия в общественной жизни.

> «Члены партии, не довольные тем или иным распоряжением ЦК или даже Губкома, имеющие на душе те или иные сомнения, отмечающие про себя те или иные ошибки, неурядицы и непорядки, боятся об этом говорить на партийных собраниях, более того, боятся беседовать друг с другом, если только собеседник не является совершенно надёжным человеком в смысле неболтливости: свободная дискуссия внутри партии фактически исчезла, партийное общественное мнение заглохло. В наше время не партия, не широкие её массы выдвигают и выбирают губкомы и ЦК РКП. Наоборот, секретарская иерархия партии всё в большей степени подбирает состав конференций и съездов, которые всё в большей степени становятся распорядительными совещаниями этой иерархии».

Подписавшие это заявление считали недопустимым закрывать глаза на реальное положение дел,

> «так как вся опасность в том и состоит, что действительного идейного и действенного единства — перед лицом исключительно сложной внутренней и внешней обстановки — нет. В партии ведётся борьба тем более ожесточённая, чем более глухо и тайно она идёт. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям и немедленно поставить партию на здоровую основу. Реальное единство в суждениях и действиях необходимы. Надвигающиеся испытания требуют единодушного, братского, совершенно сознательного, исключительно активного, исключительно сплочённого действия всех членов нашей партии. Фракционный режим должен быть устранён, и это должны сделать в первую очередь его насадители: он должен быть заменён режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии»[18].

Это заявление, написанное Преображенским, Серебряковым (оба — бывшие секретари ЦК) и Бреславом, было подписано 46 партработниками, среди которых встречались такие известные имена как Антонов-Овсеенко, Смирнов, Пятаков, Муралов и Бубнов. Любопытно, что среди них оказался и Каганович, позже ставший одним из правоверных и ревностных сталинистов.

Обнаружилось, что взгляды Троцкого, бесспорно, выражают мнение, получившее распространение в партии, и от которого Политбюро не могло попросту отмахнуться. Власть Политбюро и секретарской иерархии ещё не настолько укрепилась, чтобы можно было замолчать это. Чтобы разобраться в этих взглядах, Политбюро создало комиссии, в обязанность которых входило рассмотрение важнейших вопросов и выработка соответствующих предложений. Документ «О партстроительстве», позднее получивший известность под названием «Новый курс», в основном был написан Троцким, Каменевым и Сталиным. После публикации этого документа могло создаться впечатление, будто бы острая критика сложившегося партийного режима целиком признавалась и делались широкие выводы об основательном изменении стиля партийной работы. Название «Новый курс» должно было усилить это впечатление. Казалось, что взгляды, до того считавшиеся оппозиционными, одержали верх.

Решение о «новом курсе» ещё раз подчеркнуло, что линия экономической политики, соответствующая тезисам XII съезда о промышленности и докладу Троцкого, является обязательной. Помимо этого, подчёркивалась «чрезвычайная важность» государственной плановой комиссии в руководстве экономикой. В качестве опасности, вытекавшей из обстановки и последствий нэпа, был назван ряд недопустимых отрицательных тенденций:

> «резкое расхождение в материальном положении членов партии в связи с разницей их функций и так называемые «излишества»; рост связи с буржуазными элементами и идеологическое влияние этих последних; ведомственное сужение кругозора [...]; опасность утери перспектив социалистического строительства в целом и мировой революции; отмеченная уже съездом опасность «нэповского» перерождения части работников, по роду своей деятельности наиболее близко соприкасающихся с буржуазной средой; наблюдающаяся бюрократизация партийных аппаратов и возникающая отсюда угроза отрыва партии от масс»[19].

Из этого делался вывод, что «необходимо серьёзное изменение партийного курса, а именно в направлении действительного и систематического выполнения принципа рабочей демократии»[20].

Были подчёркнуты главные элементы рабочей демократии:

> «Рабочая демократия означает свободу открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свободу дискуссии по ним, а также выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу доверху. Однако, она вовсе не предполагает свободы фракционных группировок, которые для правящей партии крайне опасны, ибо всегда грозят раздвоением или расщеплением правительства и государственного аппарата в целом»[21].

И кроме того:

> «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов. Только эти методы работы способны дать действительные гарантии против того, чтобы эпизодические разногласия превращались во фракционные группировки со всеми указанными выше последствиями»[22].

После перечисления ряда практических соображений по реализации этого курса авторы продолжают:

> «Для того, чтобы обеспечить действительное проведение всех вышеуказанных мероприятий по осуществлению рабочей демократии, необходимо перейти от слов к делу, предложив низовым ячейкам, уездным, районным и губернским партконференциям при очередных выборах систематически обновлять партийный аппарат снизу, выдвигая на ответственные посты таких работников, которые способны обеспечить на деле внутрипартийную демократию»[23].

В этом документе, принятом ЦК и ЦКК при единодушном одобрении Политбюро, узнаётся стиль Троцкого — как по содержанию, так и по форме. Зиновьев полагал, что Сталин, разработавший этот документ совместно с Каменевым и Троцким, сделал слишком много уступок последнему. Кроме того, он заподозрил, что Сталин может покинуть «тройку», заключив против него союз с Троцким.

Последовательная реализация принципов и соображений, сформулированных в указанной резолюции, в действительности означала бы не только определённое ослабление позиций Зиновьева и Каменева, но и гораздо бо́льшую централизацию власти в руках генерального секретаря. По этой причине опасения Зиновьева не были лишены оснований. Однако Сталину это виделось иначе. Для него важнее всего было, во-первых, остановить царившие в партии волнение и недовольство, и для этого ему следовало кое-где плыть по течению и дожидаться, когда всё остальное решится само собой. Потому что в конечном счёте он совершенно не намеревался на практике проводить этот Новый курс — так же, как ранее он не был готов реализовать решение XII съезда об экономической политике, составленное на основе тезисов Троцкого.

Сталин был опытным тактиком и сразу же пошёл в наступление: уже 2 декабря 1923 года на расширенном заседании Краснопресненского райкома он выступил с речью о ещё не опубликованной резолюции, уже заранее расставив в ней определённые акценты. Причинами развернувшейся дискуссии он назвал два фактора:

> «Первая причина — это волна брожения и забастовок в связи с заработной платой, прокатившаяся по некоторым районам республики в августе этого года. [...] в связи с этой волной забастовок вскрылось наличие некоторых нелегальных, антикоммунистических по существу, организаций внутри нашей партии, старающихся разложить партию». Из-за этого партия «почувствовала необходимость внутрипартийных перемен».

> «Вторая причина [...] — это те массовые отпуска, которые наши партийные товарищи допустили», из-за чего партийная жизнь на заводах была ослаблена[24].

Эта достаточно произвольная интерпретация совершенно оставила в тени основные причины, верно представленные в резолюции. Затем Сталин задавался вопросом:

> «В чём же состоят эти недочёты внутрипартийной жизни? В том ли, что линия партии была неправильна, как думают некоторые товарищи, или в том, что линия партии была правильна, но она на практике отклонялась от правильного пути, искажалась ввиду известных субъективных и объективных условий?» Вовсе нет: «Я думаю, что основной недочёт нашей внутрипартийной жизни именно в том и состоит, что при правильной линии партии, нашедшей своё выражение в постановлениях наших съездов, практика на местах (не везде, конечно, но в некоторых районах) была неправильна. При правильной пролетарско-демократической линии нашей партии практика на местах дала факты бюрократического извращения этой линии.

> В этом основной недочёт. Наличие противоречий между основной партийной линией, намеченной съездами (X, XI, XII), и практикой наших организаций на местах при проведении этой линии, — в этом основа всех недочётов внутрипартийной жизни»[25].

«Линия партии» — та самая линия, которая затем всегда будет совпадать с его мнением, — была, разумеется, совершенно верной; и она говорила,

> «что важнейшие вопросы нашей партийной практики [...] должны обязательно обсуждаться на партийных собраниях. Так говорит партийная линия. А партийная практика на местах, хотя не везде, конечно, считала, что, собственно говоря, нет большой необходимости, чтобы ряд вопросов внутрипартийной практики обсуждался на партийных собраниях, ибо ЦК и прочие руководящие организации сами разрешат эти вопросы»[26].

Чуть ниже Сталин по той же схеме и при помощи ряда дополнительных вопросов пояснил (как и в случае выборов секретарей парторганизаций), что «партийная линия» всегда правильна, поскольку она ведь говорит, что секретарей нужно выбирать, при этом «партийная практика нередко считала, что ежели нужен стаж, то не нужно, значит, действительных выборов»[27].

Так, по мнению Сталина, возникли противоречия между линией партии и партийной практикой. На вопрос, как это произошло и кто за это несёт ответственность, Сталин ответил так:

> «Я далёк от того, чтобы обвинять местные организации за это искажение партийной линии, ибо, если разобраться, тут есть не столько вина, сколько беда наших организаций на местах»[28].

Далее Сталин даёт разъяснение об ответственности за неподчинение партийной линии:

> «Я также далёк от того, чтобы считать наш ЦК безгрешным. И у него есть грешки, как у всякого другого учреждения и организации, — и тут есть доля вины и доля беды, доля вины хотя бы в том, что ЦК, по тем или иным причинам, не вскрыл своевременно этих недочётов и не принял мер к их преодолению»[29].

Отсюда следует, что Сталиным довольно рано был найден способ во всякое время выдавать своё собственное мнение за «линию партии», приписывая недочёты и ошибки в партии и в её политике другим партийным руководителям и парторганизациям, причём «грешки» иногда могли быть найдены и у Центрального комитета, если тот своевременно не разглядел ошибок нижестоящих руководителей.

Фактически это выступление генерального секретаря ясно обнаружило то, что он отнюдь не был склонен воспринимать всерьёз резолюцию о «Новом курсе» и осуществлять её на практике. Почти во всех пунктах он истолковал её так, что её цели превратились в свою противоположность. Во всяком случае в верхах партии — в Центральном Комитете, в Политбюро и в Секретариате ЦК — не требовалось никаких существенных перемен, ибо «линия партии» оставалась верной и лишь низовая практика отклонялась от правильной линии, зачастую извращая её. Но как бы там ни было, это по сути лишь было «бедой», но не виной ответственных лиц.

В силу тяжёлой болезни Троцкий не смог принять личного участия в происходивших в то время партийных дискуссиях по этой резолюции. Поэтому он обратился — как бы в ответ на прозвучавшее выступление Сталина — с письмом к партийным организациям, где, основываясь на тексте резолюции, шаг за шагом подробно разъяснил свои взгляды по ряду вопросов. Поскольку предполагалось открытое обсуждение целого ряда главных вопросов партийной политики, то нет ничего удивительного в том, что Троцкий представил также и свои взгляды по тем пунктам, по которым в рамках программы и устава партии допускалось иметь несхожие взгляды и защищать их. Зиновьев, Каменев и Сталин, впоследствии выступившие с большими речами на партийных мероприятиях в Ленинграде и Москве, как ни странно, расценили это письмо Троцкого не как поддержку решения о Новом курсе, а как нападки на Центральный Комитет и Политбюро, чем нарушалось ранее достигнутое единодушие.

В своей речи Зиновьев, выступая главным образом против других оппозиционеров и приписав Троцкому лишь симпатию к ним, заявил следующее:

> «Статья тов. Троцкого написана чрезвычайно туманно, но мы, большинство Центрального Комитета, ясно видим в ней вовсе не поддержку, а обесценивание курса Центрального Комитета и его единодушных решений. В комиссиях и подкомиссиях вместе с тов. Троцким мы всю неделю работали над резолюцией. Конечно, были сделаны все возможные уступки, чтобы достигнуть единства с тов. Троцким, потому что мы высоко ценим его мнение. Да и кто не ценит огромный авторитет тов. Троцкого в партии? Мы достигли договорённости. И что же произошло? Единодушно принятая резолюция была опубликована, а на следующий день появляется статья тов. Троцкого, которая несомненно разрушает это единодушие»[30].

Здесь особенно интересны два момента. Как отметил Зиновьев, очень важные части единодушно принятой резолюции стали «уступками» Троцкому. Как это понимать? Значит ли это, что взгляды Троцкого были навязаны остальным авторам резолюции? В таком случае у них, очевидно, имелись свои взгляды на внутрипартийную жизнь, которые они, однако, не смогли отстоять, раз они в конце концов одобрили, как утверждалось, уступки — уж конечно не вопреки тому, что они знали лучше? С другой же стороны встаёт вопрос: как расценивать выступление Сталина, где было представлено его собственное толкование единодушно принятой резолюции? Разве большинство ЦК, которое, как утверждалось, сразу же обнаружило, что Троцкий якобы выступил против совместно принятой линии (хотя это совершенно не соответствовало действительности), совсем не заметило, что генеральный секретарь в своей речи превратил резолюцию почти в прямую противоположность исходному замыслу?

Как можно было объяснить это противоречие?

И насколько искренен был следующий отрывок из речи Зиновьева:

> «Но как бы мы сейчас ни были по ряду вопросов не согласны с тов. Троцким, ясно, что тов. Троцкий есть и останется одним из наших самых авторитетных вождей. Что бы ни произошло, сотрудничество тов. Троцкого в Политбюро и других органах необходимо. В этом можно не сомневаться. Не верьте слухам, легендам и т. д. Различия во мнениях всегда были и будут. Партия решит, кто прав, но мы будем работать вместе и единодушно»[31].

То, что здесь речь шла о чистейшем лицемерии, стало ясно хотя бы по тому, что Зиновьев в Политбюро в своей возмущённой реакции на письмо Троцкого сразу поставил вопрос об исключения Троцкого из партии, который Сталин, однако, отклонил, так как не позволял себе руководствоваться эмоциями, а работал медленно и целенаправленно над достижением той же цели.

Вопреки подобным заявлениями, поначалу ещё считавшимся необходимыми (поскольку в то время Троцкий несомненно пользовался в партии большей репутацией, чем члены «тройки»), в публичных дебатах развернувшейся «свободной дискуссии» взгляды Троцкого постоянно клеймились как фракционные и направленные против партии. При этом чаще всего речь шла уже не о нынешних дебатах, а обо всех возможных спорах и конфликтах на протяжении всей истории партии, начиная с 1903 года. Упорно внушалась мысль, что Троцкий всегда был «уклонистом», постоянно выступавшим против Ленина, а потому и нынешние расхождения во мнениях — не что иное, как продолжение прежней ошибочной линии.

Всё учащавшиеся нападки на Троцкого вызывали беспокойство и озабоченные расспросы и в Коминтерне, поскольку Троцкий и в международном коммунистическом движении пользовался большим авторитетом, не в последнюю очередь потому, что был одним из основателей Коминтерна. Ввиду этого Зиновьев как председатель Исполкома Коминтерна осознавал необходимость разъяснения и в этой инстанции своей позиции по внутрипартийным спорам в российской компартии. Сделал он это во время заседания Исполкома 6 января 1924 года, незадолго до XIII партконференции РКП. В подробном докладе Зиновьев не только растолковал текущее расхождение во мнениях, но и описал политическую эволюцию Троцкого с 1903 года, при этом объявив того с самого начала политической карьеры и вплоть до 1917 года решительным сторонником меньшевизма, что никак не соответствовало фактам и очевидно имело целью вызвать у членов Исполкома предубеждение против Троцкого.

Его описание эволюции Троцкого после 1917 года так же не отличалось точностью и правдивостью. Уже то утверждение, будто бы Ленин был против приёма Троцкого в РКП, не соответствовало действительности. После того как Ленин убедился, что Троцкий последовательно порвал с меньшевиками и осознал ошибочность своих прежних попыток примирения, Ленин не только считал его большевиком, но даже во время совещания сказал, что «с тех пор не было лучшего большевика» — что, разумеется, не следует понимать слишком буквально. Как бы то ни было, Троцкий с первого момента и день за днём стоял бок о бок с Лениным, поддержав его апрельские тезисы, вызвавшие несогласие видных большевиков (Каменева, Зиновьева и Сталина).

Тот факт, что Троцкий был принят в РКП только на VI съезде партии, состоявшемся в июле-августе 1917 года, абсолютно не имел отношения к якобы предубеждению Ленина, но был согласован между ними, так как Троцкому понадобилось время, чтобы убедить членов интернационалистической группы «Межрайонцы» в полном составе присоединиться к партии. Следует отметить, что в рядах этой группы сторонников Троцкого в РКП вступили многие руководящие работники российского рабочего движения — например Урицкий, Мануильский, Луначарский, Иоффе и др.

То, как сам Ленин оценивал позицию Троцкого, ясно из следующего высказывания:

> «во-первых, Троцкий сразу по приезде занял позицию интернационалиста; во-вторых, боролся среди межрайонцев за слияние; в-третьих, в тяжёлые июльские дни оказался на высоте задачи и преданным сторонником партии революционного пролетариата»[32].

Вдобавок Зиновьев представил в совершенно ложном свете и споры о Брестском мире, утверждая, будто бы Троцкий, находясь на стороне «левых коммунистов» под руководством Бухарина, высказывался за революционную войну против германской армии. Это ложь. Что касается справедливого требования Троцкого с целью развития промышленности перейти к общегосударственному планированию и для этого дать Госплану соответствующие права и полномочия (условия, выдвинутого в согласии с Лениным), Зиновьев исказил его совершенно примитивным образом, обвинив Троцкого в том, что «в своём категорическом подчёркивании необходимости плана […] он упускает из виду нужды сельского хозяйства». Очевидно, он спекулировал на том, что зарубежные партработники не были знакомы с резолюцией XII съезда РКП и с тезисами Троцкого о промышленности.

Далее Зиновьев заявлял:

> «Я думаю, товарищи, что представленная мной картина нашего спора с Троцким показала вам, что наши расхождения с ним не личного свойства — противоположные утверждения — глупая болтовня! — а чисто политического свойства. Это происходит потому, что Троцкий прошёл совершенно иную школу, чем мы, кто годами работал с Лениным. Мы все чрезвычайно ценим его блестящие качества […], но он не имеет за собой большевистской школы. Он снова и снова упускает крестьянина и из-за этого не способен полностью оценить специфическую роль рабочего класса России, который в нашей стране ещё очень связан с мелким крестьянином»[33].

То, что Троцкий всегда недооценивал крестьянство, повторялось как клише безо всякого доказательства и вопреки всем фактам — очевидно в надежде на то, что постоянное повторение лжи постепенно превратит её в правду. Но, видимо, существеннее всего было именно указание на то, что Троцкий не прошёл «большевистскую школу», а имел собственную голову на плечах и на основе солидных марксистских знаний и на политическом опыте самостоятельно и иногда в критическом споре с некоторыми взглядами большевиков пришёл на позиции Ленина.

В глазах «учеников Ленина» — как они сами себя нередко титуловали — это, очевидно, считалось неудовлетворительным уровнем, так как, похоже, для них самих каждое слово Ленина превращалось в догму.

Такое высокомерное отношение к другим возможным путям политической эволюции также послужило теоретической предпосылкой неверной оценки потенциала различных революционных сил в европейском рабочем движении, особенно левых, из которых вышли коммунистические партии. Этот подход характерен прежде всего для Сталина, для которого чем ближе левые социал-демократы стояли к коммунизму, тем большее подозрение они вызывали. Позже это проявилось в осуждении Сталиным «люксембургианства».

Утверждение Зиновьева о том, что в разногласиях якобы не играли роли личные антипатии, получило, однако, странное дополнение, когда он пояснил, что с Троцким не удалось достичь дружеских отношений, которые существовали среди членов тройки. «Отчасти из-за личных черт характера, которые отличают Троцкого», считал Зиновьев.

> «Троцкий отъявленный индивидуалист. Из-за этого он также совершенно не способен установить крепкую фракцию. […] Троцкий всегда хотел примирить весь мир, но он никого не примирил. Он хотел основать фракцию, но сам был вне фракций и так и не смог создать фракцию. Почему? Да потому, что он отъявленный индивидуалист. Эта неспособность к коллективной работе помешала созданию таких дружеских отношений между Троцким и старыми большевиками, которых бы следовало желать»[34].

Вне зависимости от того, в какой степени существовали в действительности «дружеские отношения» между старыми большевиками Каменевым, Зиновьевым и Сталиным (вскоре они узнали это), это высказывание всё же вызывает серьёзные сомнения и вопросы. Если Троцкий был столь отъявленным индивидуалистом, то многое вызывает недоумение: как в таком случае ему удалось убедить изрядное число членов межрайонной группы стать членами большевистской партии? А ведь их было около четырёх тысяч. Или, например: как в бурные дни подготовки и совершения Октябрьской революции такой индивидуалист мог возглавлять Петроградский Совет в единстве и в прямом сотрудничестве с ЦК партии, а также — возглавлять Военно-революционный комитет при установлении советской власти? Или то, как в самое трудное время, когда в разгар гражданской войны существование советской власти зависело от военного превосходства над войсками контрреволюции и империалистических интервентов, Ленин доверил чрезвычайно ответственную задачу создания и руководства Красной армией именно «новичку в партии», не прошедшему «большевистскую школу», чьи индивидуалистические наклонности должны были бы представить его совершенно непригодным для выполнения такого задания. Едва ли это можно было понять.

То, как Ленин в те дни оценивал способности Троцкого, видно из его слов в разговоре с Максимом Горьким:

> «А вот показали бы другого человека, который способен в год организовать почти образцовую армию да еще завоевать уважение военных специалистов. У нас такой человек есть»[35].

Впрочем, Зиновьев «успокоил» партработников Интернационала заверением в том, что, без сомнения, сотрудничество с Троцким продолжится.

> «Мы уже высказывали это публично в отдельной резолюции Политбюро, где мы заявляем, что мы не можем представить себе ни Политбюро, ни советское правительство без Троцкого». И: «Мы сделаем всё, чтобы невзирая на существующую в настоящий момент натянутость сохранить за тов. Троцким, конечно, все важные посты и дать ему возможность работать»[36].

Окончание партийной дискуссии о «Новом курсе» намечалось на XIII партконференцию РКП, состоявшуюся в том же январе 1924 года, спустя несколько дней после выступления Зиновьева. На этой конференции было сделано три содоклада. Рыков докладывал о задачах экономической политики, Сталин — об организационной структуре партии, а Зиновьев — о международной ситуации. Сталин в своём докладе «Об очередных задачах партийного строительства»[37] говорил о внутрипартийной дискуссии и тогда же представил классификацию «шести основных ошибок» Троцкого, согласно которой уже факт его обращения с письмом стал первой главной ошибкой, ибо тем самым «нарушалась дисциплина».

Эта трактовка вызывает недоумение: выходило, что выражение своего мнения в дискуссии означает нарушение дисциплины (по утверждению Сталина, Троцкий противопоставил себя ЦК как «сверхчеловека»), однако в то же самое время выступление Сталина, в котором он толковал резолюцию ЦК по меньшей мере чрезвычайно вольно, являлось совершенно нормальным вкладом в дискуссию.

Вторая ошибка заключалась в том, что Троцкий не уточнил своего отношения к оппозиции — как будто это не было задачей подробной дискуссии. Третья ошибка: Троцкий противопоставил партийный аппарат — партии.

Однако подобное освещение событий Сталиным было грубым упрощением, поскольку Троцкий разъяснял связь между партией и партаппаратом гораздо подробнее, при этом высказывая уверенность в необходимости сильного аппарата. Но он должен был не править партией, а служить ей, и прежде всего он должен был также быть выборным. Однако вопреки фактам, которые были даже констатированы в резолюции о назначении ведущих работников, Сталин заявил:

> «Аппарат партии — это ЦК, областные комитеты, губернские комитеты, уездные комитеты. Подчинены ли они партии? Конечно, подчинены, ибо они на 90% выбираются партией. [...] Но после того как они избраны, они должны руководить работой»[38].

Четвёртая ошибка Троцкого якобы выражалась в допущении им возможности оппортунистического перерождения руководящих кадров. Это предположение Сталин назвал «смешным», ибо с учениками Ленина такого никогда не произойдёт. Пятая ошибка состояла, по мнению Сталина, в лозунге Троцкого о том, что партия должна ориентироваться на партийную молодёжь — несмотря на то, что Троцкий в своём письме называл взгляды партийной молодёжи симптоматичными и потому требовал большего их учёта.

В качестве шестой ошибки Троцкого Сталин указывал на требование им свободы группировок — а ведь это то же самое, что и фракции.

Этот пункт был грубым упрощением вопроса, затронутого Троцким. При неукоснительном отказе от создания фракций тот настаивал на том, что в живой партии с необходимостью должны возникать расхождения мнений и дискуссии, по большому счёту носящие эпизодический характер. Недопустимо насильно их подавлять, клеймить как фракционные, потому что в ходе обмена мнениями и изложения точек зрения неизбежно появляются сторонники различных взглядов, а значит — определённые группы, иначе серьёзных дискуссий и не возникало бы. Однако не следует смешивать это с созданием фракций, потому что обычно такие расхождения исчезают на основе дальнейшего опыта в процессе работы.

Сталин же в этом пункте, вместе с Зиновьевым и Каменевым, настаивал на том, что речь идёт лишь о завуалированных фракциях. Как выяснилось позже, в будущих спорах о политической линии коммунистической партии установилось обыкновение обвинять во фракционности и подвергать за это преследованиям носителей любого мнения, отличного от мнения генерального секретаря, если оно выражалось многими членами партии. Однако ещё задолго до этого Ленин недвусмысленно разъяснил:

> «Требуется обеспечить в уставе партии право всякого меньшинства, чтобы этим путём отвести постоянные и неустранимые источники разногласий, недовольства и раздражения из старого кружкового, обывательского русла скандала и дрязги в непривычное ещё русло оформленной и достойной борьбы за убеждения. К необходимым условиям такого поворота мы относим следующее. Предоставление меньшинству одной (или более) литературной группы с правом представительства на съездах; самые широкие формальные гарантии относительно издания партийной литературы, посвящённой критике деятельности центральных учреждений партии»[39].

Зиновьев и Каменев, проигнорировав своевременную рекомендацию по поводу фракций, позже вынуждены были убедиться на своём горьком опыте, какое оружие и какие инструменты они выковали для Сталина, когда те уже обратились против них самих.

Конференция в конце своей работы одобрила резолюцию «Об итогах дискуссии и о мелкобуржуазном уклоне в партии», причём выяснилось, что «настоящая оппозиция на конференции не имела ни одного представителя с решающим голосом», как было указано в сообщении о конференции. Это обстоятельство показало, что центральный партийный аппарат, руководимый Сталиным, уже тогда был способен управлять и манипулировать составом делегатов на партконференциях и съездах так, чтобы делегаты с критическими мнениями могли выступать в лучшем случае лишь как делегаты без права голоса.

Решающим фрагментом резолюции было:

> «Подводя итоги этим разногласиям и анализируя весь характер выступлений представителей оппозиции, Всесоюзная партконференция приходит к выводу, что в лице нынешней оппозиции мы имеем перед собою не только попытку ревизии большевизма, не только прямой отход от ленинизма, но и явно выраженный мелкобуржуазный уклон. Не подлежит никакому сомнению, что эта оппозиция объективно отражает напор мелкой буржуазии на позиции пролетарской партии и её политику»[40].

Тем самым судьба «Нового курса» в политике уже в общих чертах была решена.

Несомненно, верным было то, что в классовом обществе с социальной структурой советского переходного общества большую долю составляла мелкая буржуазия — так как крестьяне, как владельцы частных предприятий, главным образом являлись по своему складу мелкими буржуа (если не считать малую часть капиталистов-кулаков), выражавшими мелкобуржуазные интересы и идеологию и оказывавшими постоянное давление на рабочий класс и на Коммунистическую партию. Столь же верно и то, что необходимо было анализировать эти тенденции и противостоять им. Указанные тенденции проявлялись конкретно в таких явлениях, как распространение коррупции (подпитываемой также товарным дефицитом), взяточничество чиновников, в склонности получать материальные преимущества на хозяйственных постах, в критикуемых «излишествах». Но эти тенденции начали распространяться в партийном и государственном аппарате уже и в совершенно другой форме, а именно — как привилегии, предоставляемые руководящим кадрам с целью создания личной зависимости и приобретения преданности. Эта последняя форма ещё только зарождалась, однако на дальнейших стадиях эволюции сталинистской системы правления она играла гораздо более значительную роль.

Но огульно называть неугодные мнения внутри партии «мелкобуржуазным уклоном» без точного анализа выражающихся в них классовых интересов и ничем не подкрепляя обвинений, — это не имеет ничего общего ни с марксизмом, ни с большевизмом, а является лишь формой дискредитации. Этот довольно примитивный метод позднее также принадлежал к обязательному идеологическому инструментарию сталинистской системы. Такой резолюцией партконференции пытались завершить дискуссию:

> «Считая всероссийскую дискуссию по обсуждавшимся до сих пор вопросам законченной, конференция призывает все партийные организации перейти к деловой работе»[41].

Спустя три дня после партконференции умер Ленин. Траурные мероприятия дали возможность «тройке», а в особенности Сталину, показаться на публике. При этом очень удачно сложилось так, что Троцкий на них отсутствовал. По причине серьёзной болезни он сразу по окончании конференции был отправлен по решению Политбюро на юг. Новость о смерти Ленина настигла его на вокзале в Тбилиси. Сталин сообщил ему телеграммой, что в связи со II съездом Советов похороны пройдут в субботу. По этой причине Троцкий не имел возможности своевременно возвратиться в Москву. Как выяснилось позже, Сталин — вероятно, намеренно — указал Троцкому более раннюю дату. На самом деле Троцкий ещё мог успеть к похоронам.

Впрочем, по поводу происшедшего выдвигались самые разные предположения, однако допустимо предположить, что Троцкий так или иначе постарался бы прибыть в Москву, имей он такую возможность, поскольку он испытывал к Ленину глубокое и искреннее уважение, в чём можно убедиться из его короткой статьи для «Правды», отправленной телеграфом из Тбилиси.

С другой стороны, предположение о том, что Сталин, Зиновьев и Каменев остались вполне удовлетворены тем, что Троцкий отсутствовал на похоронах, совершенно реалистично: он привлёк бы к себе внимание. Траурная церемония была организована так, что Сталин, выступив с надгробной речью, высказал в ней в форме клятвы свою верность Ленину[42]. Позднее упоминания заслуживал только этот факт, что по сути являлось полуправдой. Фактически на траурной церемонии выступило 17 человек, среди них Бухарин, Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков, Ворошилов, Клара Цеткин, а также Сталин, получивший слово четвёртым.

Выступление Сталина отличалось от всех остальных своим патетическим слогом и религиозной манерой. Исаак Дойчер в своей биографии Сталина охарактеризовал это выступление очень метко:

> «Клятва Ленину, которую он предварительно прочитал на втором съезде Советов, и по сегодняшний день остаётся полнейшим и красноречивейшим разоблачением его собственной духовной сущности. В ней стиль Коммунистического манифеста странным образом смешался со стилем православного молитвенника, и марксистская терминология перемежалась церковнославянскими словами. Революционные клятвы звучали будто литания, написанная для церковного хора»[43].

Многие брались определить, сколько в этом «экзальтированном прощании» было искренности и сколько — лицемерного расчёта. Дойчер расценивает это так:

> «Нет никаких сомнений, что Сталин совершенно искренне был пронизан верой в то, что он имеет право видеть в себе самом верного ученика Ленина»[44].

Однако после смерти Ленина внутрипартийные споры — вопреки якобы прекращению дискуссий — не затихли, члены «тройки» на XIII съезде партии, проходившем в мае 1924 года, ещё более обострили их. Зиновьев сделал политический доклад, в котором также дал оценку внутрипартийным разногласиям. В нём он назвал даже наималейший намёк на критику Центрального Комитета совершенно необоснованным, словно в решение от 5 декабря 1923 года наиболее важные пункты критики не были признаны правомерными. Теперь же он утверждал, что

> «...группа товарищей, исходя из ошибочной оценки положения вещей от первой до последней буквы, пыталась либо изменить политику ЦК, либо состав ЦК»[45].

Характерным для нового отношения к официальным документам является следующий пассаж из доклада Зиновьева:

> «Владимир Ильич умел быть объективным. Поспорит с любой оппозицией, а потом и возьмёт то, что у неё есть здорового. Верно, он этому учил нас, и мы достаточно реалисты, в этом вы можете нам поверить, что мы охотно взяли бы у побеждённой оппозиции всё, что у неё есть правильного, если бы... если бы было что взять. А положение, товарищи, таково, что взять-то нечего, а скорее дать им надо что-нибудь на идейную бедность»[46].

На этом съезде Троцкому ещё пока была предоставлена возможность разъяснить и обосновать свою позицию. По крайней мере протокол отмечает, что он был «встречен бурными аплодисментами», из чего можно заключить, что даже среди тщательно отобранных делегатов он ещё располагал значительными симпатиями и авторитетом. Троцкий начал с напоминания делегатам о том,

> «что сам Центральный Комитет в известный момент между двумя съездами признал необходимым — и это открыто провозгласил — изменение внутрипартийной политики»[47].

Затем он детально изложил фрагмент речи Бухарина, в котором тот ярко обрисовал, как секретари парторганизаций назначаются сверху, имитируя выборы.

Бухарин говорил:

> «Приходят и спрашивают: „кто против?“, и так как более или менее боятся высказываться против, то соответственный индивидуум назначается секретарём бюро ячейки. Если бы мы произвели анкету и спросили, сколько раз происходило голосование с опросом председателя „кто за“ и „кто против“, то мы обнаружили бы без труда, что у нас в большинстве случаев выборы в партийные организации превращаются в выборы в кавычках, потому что голосование происходит не только не после предварительного обсуждения, но по формуле „кто против“, а так как говорить против начальства нехорошо, то этим вопрос кончается»[48].

Поэтому, продолжает Троцкий, Центральный Комитет из этого признанного факта сделал вывод о том, что

> «интересы партии […] требуют серьезного изменения партийного курса в смысле действительного и систематического проведения принципов рабочей демократии»[49].

Так он без особой полемики обосновал, что его взгляды, получившие выражение в нынешней дискуссии, основываются на решении от 5 декабря 1923 года и соответствуют им. Затем он добавил:

> «Здесь было сделано приглашение всем тем, которые ошибались, заявить, что они ошибались. Нет ничего проще, морально и политически легче, как перед лицом своей собственной партии заявить о тех или других ошибках. Я думаю, что для этого не требуется большого нравственного героизма. Но, товарищи, я думаю, что есть обязанность и долг напомнить, — потому что об этом не было сказано, — есть обязанность и долг напомнить о том, что в известный момент Центральный Комитет в целом заявил перед лицом партии об известных ошибках, которые ещё только подлежат исправлению. Резолюция 5 декабря, которая заявляла о необходимости борьбы с бюрократическим уклоном, была сама по себе заявлением об ошибках внутрипартийного курса»[50].

Однако здесь он возразил на требование признать ошибки:

> «...пред лицом партии нет ничего легче, как сказать: вся эта критика, все заявления, предупреждения и протесты, — всё это было сплошной ошибкой. Я, товарищи, однако, этого сказать не могу, потому что этого не думаю»[51].

И далее:

> «Я понимаю свой долг в настоящий момент, как долг члена партии, который знает, что партия в последнем счёте всегда права, но что мнение партии вырабатывается с учётом и тех голосов, которые в отдельный момент расходятся с господствующим настроением руководящих кругов партии».

> «И если были те или другие ошибки, — а я лично, как и всякий другой, готов отдать в них отчёт, — то, товарищи, эти ошибки никто не имеет права истолковывать, как направленные прямо или косвенно к подрыву единства, сплочённости и дисциплины нашей партии. Не только у отдельного члена партии, но даже у самой партии могут быть отдельные ошибки»[52].

Очевидно, Троцкий был готов уступить царившему большинству и не углублять расхождений, однако ни Каменев, ни Зиновьев, в свою очередь, не были готовы пойти на уступки. Они упорствовали в обвинениях о якобы намерении свергнуть Центральный Комитет, и, что более важно, настаивали на том, что «уклонистов» необходимо принудить признать свои «ошибки» и отказаться от них. Таким образом, в идеологический инструментарий партии был включён новый элемент, приобретший затем в сталинизме огромную важность: члены партии постоянно испытывали угрызения совести, поскольку отныне им запрещалось иметь мнение, отличное от мнения правящего большинства. Уже не достаточно было подчиниться решениям большинства — необходимо было публично опровергать свои взгляды и отказываться от них. Таким образом, требовалась процедура, схожая с инквизиторской.

Здесь Троцкий столкнулся с дилеммой, которую он сам описал следующим образом:

> «Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо бо́льшим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия»[53].

Исаак Дойчер в своей биографии Сталина делает по этому поводу меткое замечание:

> «Из ответа Троцкого Зиновьеву говорила целая трагедия, которая позже смяла Зиновьева и Каменева даже более жестоко, чем Троцкого»[54].

Перед подобным выбором оказывались потом все члены Коммунистической партии после её так называемой большевизации, если они по серьёзным вопросам имели соображения, отклонявшиеся от взглядов партийного руководства, и хотели обсуждать их. Если они признавали, что партия всегда права, то им оставалось лишь соглашаться с решениями против своих убеждений. Иначе они рисковали быть объявленными высокомерными «всезнайками», «склочниками» и, в конце концов, «врагами партии».

Победа над оппозиционным взглядами в Коммунистической партии должна была быть представлена полной и безоговорочной. Поэтому осуждающего решения XIII партконференции оказывалось недостаточно: оно было закреплено ещё и решением XIII партсъезда. В нём руководство не только утвердило верность собственного политического курса, но и осудило оппозицию.

> «Съезд целиком и полностью подтверждает резолюции XIII Всесоюзной партконференции „о партийном строительстве“ и „об итогах дискуссии и о мелкобуржуазном уклоне“, постановляя приобщить эти резолюции к постановлениям XIII съезда РКП. Съезд выносит полное одобрение Центральному Комитету партии за твёрдость и большевистскую непримиримость, проявленные Центральным Комитетом во время дискуссии в защите основ ленинизма против мелкобуржуазных уклонов»[55].

Вместе с тем были намечены контуры, которым обязаны были следовать дальнейшие дискуссии: в будущем речь должна была вестись главным образом о «защите основ ленинизма», которым угрожал троцкизм.

XIII партийная конференция могла бы пресечь начинавшееся развитие сталинизма, однако эта возможность была упущена. Письмо Ленина к съезду (часто называемое его «завещанием»), в котором он требовал замещения Сталина на посту генерального секретаря, по воле Ленина должно было быть доведено до делегатов съезда. Это означало бы конец правления Сталина над чрезвычайно раздувшимся к тому времени партийным аппаратом, потому что последнюю волю Ленина делегаты считали бы обязательной и несомненно выполнили бы её. Это поставило Сталина в чрезвычайно угрожающую ситуацию, и он заранее объявил, что в таком случае он просит отставки. При этом ситуация оказывалась крайне неприятной и для Зиновьева с Каменевым, потому что тогда публично была бы оглашена и ленинская критическая оценка их персон.

Против воли вдовы Ленина, Надежды Крупской, настаивавшей на выполнении его последней воли, они с покорным им большинством в Центральном Комитете решили не оглашать письмо Ленина на съезде, а вместо этого проинформировать отдельные делегации (или только их руководителей) о содержании, не допуская дискуссии на партийном съезде. Достигнутый при этом уровень лицемерия демонстрируется выступлением Зиновьева на заседании ЦК, которым он старался побудить членов ЦК не выполнять последнюю волю Ленина о замене Сталина.

> «Товарищи, последняя воля Ильича, каждое слово Ильича в наших глазах без сомнения закон. Не раз мы клялись выполнить всё, что велел нам умирающий Ильич. Вы точно знаете, что мы выполним это обещание. Я веду речь о нашем генеральном секретаре. Вы все были свидетелями нашей совместной работы в последние месяцы. Так же, как и я, вы с удовлетворением констатировали, что опасения Ильича не реализовались»[56].

В том же духе Каменев умолял Центральный Комитет оставить генерального секретаря на его посту. Каменев и Зиновьев убедили Сталина отозвать своё устно выраженное намерение об уходе в отставку. Они решили, что используют всё своё влияние, чтобы не допустить его смещения. Сталин должен был лишь заявить, что в своей дальнейшей деятельности он учтёт критические замечания Ленина.

Присутствовавший на заседании ЦК Троцкий по понятным причинам никак не прокомментировал эти действия, но недвусмысленно продемонстрировал, что он о них думает.

Позднее, уже во время съезда, Зиновьев и Каменев развили лихорадочную активность, чтобы по отдельности склонить делегации к согласию. Этот способ — обсуждать и решать серьёзные проблемы не на заседании съезда, а в делегациях по отдельности (т. е. на собрании всех делегатов области), с тех пор также стал характерной чертой внутрипартийной практики центрального партаппарата в сталинистской системе. Таким образом права делегатов фактически ликвидировались и передавались «делегации», а единичный делегат, который обладал мандатом своей партийной организации, подпадал под опеку.

Подобная практика позже стала привычной также и в большинстве коммунистических партий после их «большевизации».

Так был упущен шанс остановить дальнейшее развитие и укрепление сталинистской системы правления в партии. После XIII съезда Сталин держался в седле крепче, чем когда-либо раньше, поскольку сумел обойти самый опасный камень — письмо Ленина. Влияние же Троцкого, благодаря постоянным атакам Зиновьева и Каменева — к которым тем временем присоединился и главный редактор «Правды» Бухарин — уже заметно ослабло. Тем не менее Каменев и Зиновьев всё равно видели в Троцком опасность, в то время как Сталина они, напротив, числили на своей стороне — тем более, что они фактически его спасли. Кроме того, они хотели ещё ожесточённее вести борьбу против Троцкого, теперь по всей линии идеологии и теории. При этом речь уже шла не о единичных «ошибках» Троцкого, допущенных после Октябрьской революции, но обо всей его политической биографии, противопоставленной ими Ленину и ленинизму.

Случай и повод для новой широкомасштабной кампании предоставил сам Троцкий, опубликовав свою работу «Уроки Октября». Это была не история Октябрьской революции, а попытка поднять и обсудить важные стратегические и тактические вопросы пролетарской революции на основе опыта большевиков, в том числе в контексте отрицательного опыта некоторых последовавших революций в других странах, главным образом в Германии. Как известно, не все большевики во время подготовки и совершения Октябрьской революции были согласны с Лениным, а именно — с тем, что после завоевания власти в Петроградском Совете и при соответствующем настроении масс рабочих возможно завоевать также всю власть путём вооружённого восстания и свержения временного правительства. Часть ведущих большевиков с Зиновьевым и Каменевым во главе были резко против восстания, выражая своё мнение не только на заседаниях Центрального Комитета (что было их правом), но и агитируя против него в «Правде» и в других изданиях, что было уже неприемлемо. Ленина это настолько рассердило, что сперва он даже потребовал исключения штрейкбрехеров из партии, хотя речь шла о его ближайших сотрудниках. В ЦК Сталин высказался против исключения, оставшись на тот момент в одиночестве.

Теперь же стала очевидна невозможность обсуждения стратегических и тактических вопросов Октябрьской революции без учёта столь серьёзного конфликта. Об этом Троцкий писал уже во введении к работе:

> «Разумеется, разногласия 1917 г. были очень глубоки и отнюдь не случайны. Но было бы слишком мизерно пытаться делать из них теперь, спустя несколько лет, орудие борьбы против тех, кто тогда ошибался. Ещё недопустимее, однако, было бы из-за третьестепенных соображений персонального характера молчать о важнейших проблемах октябрьского переворота, имеющих международное значение»[57].

Сказанное подтверждалось фактами, в силу чего Троцкий не мог обойти или замолчать позицию и колебания двух членов «тройки», составивших вместе со Сталиным руководящую верхушку партии после смерти Ленина. С другой стороны, он теперь, по всей видимости, тоже решил отбросить собственную сдержанность, которую он до сих пор демонстрировал при оценке разногласий и шатаний. Тем более что противники в этом отношении обходились с ним достаточно беззастенчиво и грубо и, очевидно, намеревались переписать всю его революционную биографию таким образом, чтобы представить его ничтожным меньшевиком, попросту прокравшимся в большевистскую партию, ибо в противном случае его ожидало бы полное фиаско. Ввиду этого отныне и Троцкий не стеснялся в выборе выражений, принятых в полемике в рабочем движении для обозначения политических позиций, к примеру: «правое крыло», «оппортунизм», «капитулянтство», «социал-демократическое поведение» и так далее. Естественно, это должно было послужить обострению дискуссии, но после XIII конференции РКП шансов на взаимопонимание уже в любом случае не оставалось.

При этом в анализе затронутых вопросов для Троцкого были в первую очередь важны интересы дела, а не намерение обвинить Зиновьева и Каменева, поскольку он расценивал эти колебания и угрожающие виляния в сторону прямо перед революцией не как личные недостатки, а скорее как явления, имеющие под собой объективную основу. Во вторую очередь он, конечно, мог показать, что «большевистская школа» и догматическая вера в революционную традицию и в каждое слово Ленина не могут стать гарантией безупречного образа действий и верных решений в незнакомой ситуации, ибо длительная и тяжёлая подготовка к революции политической работой, агитацией и пропагандой в решающий момент, когда революционный кризис достигает кульминации, должна смениться решительным действием, использованием революционного насилия, вооружённого восстания. Тогда речь идёт уже не столько о тактическом изменении, сколько о стратегическом повороте, и его необходимо делать именно тогда, когда созрели условия, потому что они долго не будут оставаться такими. «А самый крутой поворот», пишет Троцкий, —

> «это тот, когда партия пролетариата от подготовки, от пропаганды, от организации и агитации переходит к непосредственной борьбе за власть, к вооружённому восстанию против буржуазии. Всё, что в партии остаётся нерешительного, скептического, соглашательского, капитулянтского — меньшевистского, — поднимается против восстания, ищет для своей оппозиции теоретических формул и находит их готовыми — у вчерашних противников — оппортунистов»[58].

Хотя Троцкий представил проблему как всеобщую и объективно обусловленную, в РКП она, однако, оставалась связанной главным образом с фигурами Зиновьева и Каменева, и это, разумеется, должно было вызвать острую ответную реакцию, действующими лицами которой, помимо двух «главных героев», отныне сделались Сталин и Бухарин, стремившиеся замолчать достойное критики поведение Зиновьева и Каменева в октябрьские дни 1917 года. Мы увидим, что всего несколькими годами позднее, уже после разрыва с Зиновьевым и Каменевым, Сталин судил об этом совсем по-другому. Позиция общего фронта ныне выражалась лозунгом «ленинизм против троцкизма», и при этом речь шла не только о борьбе против Троцкого и оппозиции, но и вместе с тем — о прояснении теоретических и идеологических основ дальнейшей политики Коммунистической партии по построению социализма, поскольку таковые до сих пор оставались совершенно неопределёнными.

### 2.4. Ленинизм против троцкизма

После смерти Ленина вокруг него поднялась волна культа личности. В народе с его глубоко укоренившимся менталитетом веры в авторитеты, Ленин в то время почитался, словно царь, и в партии также царил его квазирелигиозный культ, вроде того, который уже проявился в траурной речи Сталина. Теоретики и «литераторы» партии, такие, как Каменев и Зиновьев, к которым присоединился и Бухарин, будто соревновались в том, чтобы построить теорию ленинизма и продемонстрировать её прямую противоположность троцкизму.

Но сделать это было не так-то просто, так как Ленин был последовательным марксистом и всегда считал себя таковым. Он был бы решительно против того, чтобы из его марксистских воззрений, творчески адаптированных и развитых им в применении к русским условиям и русской революции, делали бы самостоятельную теорию ленинизма и ставили её рядом с марксизмом.

Название «ленинизм», появившись в русском рабочем движении, использовалось как синоним названия «большевизм», поскольку Ленин был теоретическим и политическим вождём большевизма. Он сам совершенно недвусмысленно называл большевизм «политическим направлением», а не теорией, считая теоретической базой этого течения русской социал-демократии марксизм.

Зиновьев попытался обрисовать ленинизм в большой книге (так и называвшейся «Ленинизм»). А теперь и Сталин, «практик», тоже хотел показать себя теоретиком ленинизма. На волне всё более распространявшегося в отсталом народе почитания Ленина он изображал себя защитником и хранителем ленинского наследия. В апреле и мае 1924 в московском университете имени Свердлова он выступил с серией лекций под названием «Об основах ленинизма», и в них заявил, что ленинизм не только

> «применение марксизма к своеобразным условиям российской обстановки», но и «марксизм эпохи империализма и пролетарской революции». Далее он назвал его «теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности»[59].

Нет сомнений в том, что выступления Сталина, Зиновьева и Каменева в течение короткого времени с лекциями и публикациями под названиями вроде «Ленинизм или троцкизм?», произошли не случайно, а заранее согласовано. При этом они, как обычно, не сдерживались в упрёках Троцкому по поводу серьёзных ошибок, якобы совершённых им после Октябрьской революции, которыми он каждый раз навязывал партии «большую дискуссию». (Имелись в виду споры о Брестском мире с императорской Германией, дебаты о профсоюзном вопросе и дискуссии о плановой экономике и развитии промышленности). Таким образом они начали массовую фальсификацию истории РКП и Советской России, поскольку дискуссии были начаты не Троцким, а были вызваны объективной ситуацией в советской стране, и из-за этого возникали на партийных съездах и конференциях, организованных руководством партии.

При этом речь по сути шла не столько о положении профсоюзов в экономике и государстве, сколько о дальнейшем пути советского общества, поскольку уже стало ясно, что политику военного коммунизма продолжать нельзя. Поэтому речь шла о поиске нового пути. Вполне нормально, что в ходе совещаний и обсуждений возникают разногласия, приводящие к спорам. Ставить это отдельным участникам обсуждений в «вину» само по себе уже довольно бессмысленно, но ещё хуже, если подвергается сомнению честность участника обсуждения и его выступления и позиции преподносятся в совершенно ложном свете. Несомненной ложью является утверждение, что Троцкий в спорах о Брестском мире на стороне «левых коммунистов» под руководством Бухарина требовал «революционной войны». Правда такова: Троцкий был против немедленного подписания мира, так как он надеялся, путём промедления переговоров, дающего возможность для выступлений и призывов, суметь воздействовать на германских рабочих и солдат. С такой попыткой с определёнными оговорками согласился и Ленин. Через некоторое время эта тактика показала свою ошибочность, поскольку она основывалась на неверной оценке германского рабочего класса, и поэтому она была исправлена. Идея Троцкого совершенно не совпадала с позицией Бухарина, чья реализация несомненно привела бы к катастрофе, потому что просто не существовало армии, которая могла бы вести эту «революционную войну». Если бы Троцкий провозглашал эту идею, которую ему сейчас приписывали, то он, конечно, не был бы назначен руководителем советской делегации на переговорах.

Кстати, на решающем голосовании в ЦК о подписании мирного договора позиция Ленина получила большинство только одним голосом: голосом Троцкого!

Аналогичные фальсификации в тенденциозной интерпретации «тройки» были проделаны также и над остальными дискуссиями, на которые Троцкий якобы толкнул РКП. Фактом было то, что Троцкий лишь активно принимал в них участие, но не начинал их. Огромной ошибкой Троцкого во всех этих дебатах было якобы то, что он не понимал роли крестьянства в России, а важнейшим в большевизме было именно объяснение отношения революционного рабочего движения с крестьянством.

Но ещё более серьёзной из этих ошибок советского периода, по мнению «тройки», был тот факт, что весь политический путь Троцкого был с начала и до конца не только отмечен печатью меньшевизма, но и постоянной борьбой против большевизма и против Ленина.

Набором цитат из Ленина и Троцкого, зачастую выдернутых из контекста, из разных этапов развития партии, искажениями, фальсификациями и ложью создавалось впечатление, что Троцкий всегда был противником Ленина и наоборот, Ленин — противником Троцкого. Согласно «тройке», он пришёл в партию большевиков лишь для того, чтобы под видом сторонника Ленина бороться против «ленинизма» и шаг за шагом подменить его «троцкизмом».

Эта аргументация повторялась на том этапе формирования сталинизма Зиновьевым, Каменевым и Сталиным в тогдашних публикациях в разных вариациях. Хотя тогда ещё преобладал общий интерес всех членов тройки, несмотря на большое различие их мотивов, но их политические интересы и взгляды в отношении дальнейшего развития советского общества всё больше расходились. Все трое были заинтересованы в измышлении «ленинизма» как якобы целостной теории и принимали в нём участие, так как этот «ленинизм» служил им главным образом для оправдания своего высокопоставленного руководящего положения. Они представляли себя не только истинными наследниками и хранителями Ленина в партии, но и единственными правомочными толкователями «ленинизма», слепленного ими, зачастую совершенно разными способами, из конгломерата ленинских цитат.

При этом поначалу Зиновьев и Каменев имели заметное преимущество над Сталиным, поскольку они в течение долгого времени были ближайшими сотрудниками Ленина. Каменев был официально назначен издателем и хранителем произведений Ленина, а Зиновьев срочно написал свою большую работу «Ленинизм» для обоснования своих притязаний. Кроме того, он уже ранее опубликовал свою «Историю РКП», служившую той же цели.

Сталин, напротив, в теории был нулём. Тогда почти никто не знал его статью о национальном вопросе, написанную им по совету и с помощью Ленина, вышедшую позднее под заголовком «Марксизм и национальный вопрос». Так что в отношении теоретических претензий он был в совершенно невыгодном положении. Поэтому и он должен был теперь показать, что он не только «практик», но и как теоретик желает сказать нечто важное. С этой целью он выступил, как уже было упомянуто, с лекциями «Об основах ленинизма» в университете имени Свердлова, в которых он продемонстрировал свои притязания построить «ленинизм» как общую легитимную базу, и таким образом принял участие в этом проекте.

Бухарин в различных публикациях также активно поддержал эти стремления «тройки» — например, в большой редакционной статье в «Правде» под заголовком «Как не надо писать историю Октября» и в заметках вроде «О теории перманентной революции».

А поскольку эти споры в политическом отношении осуществлялись с целью убрать от власти Троцкого, то было удобно не просто выпятить его партийные ошибки и отклонения от воззрений Ленина, но и изобразить все его теоретические воззрения противоположностью истинного ленинизма. С этой целью был изобретён, почти аналогично ленинизму, словно контрпроект, «троцкизм» как антиленинская теория. Этому способствовал тот факт, что и само понятие «троцкизм» ранее существовало в русском рабочем движении — как название политического направления в РСДРП, пытавшегося воссоединить два главных течения — большевизм и меньшевизм — ради сохранения или восстановления организационного единства партии. Троцкий (за исключением короткого времени после лондонского съезда) не принадлежал ни к одной из фракций. Его стремление к единству в течение определённого времени было правильным, поскольку и Ленин вместе с большевиками, по крайней мере отчасти, пытался добиться объединения. Но раз нужно было представить Троцкого всего лишь постоянным сторонником меньшевизма, то достаточно было лишь взять некоторые из его теоретических взглядов из любого времени — например, тезис, идущий от Маркса, о «перманентной революции», — чтобы превратить мозаику в целую теорию. Тогда её уже можно было трактовать так, что она будто бы появилась в пику Ленину и его взглядам. Этот метод использовали не только Зиновьев, Каменев и Сталин, но и Бухарин, хотя он в этом не действовал столь же грубо, как остальные. Кроме того, Бухарин не высказывал сомнений в революционном поведении и честности Троцкого.

Организационное и политическое положение и осознание своей власти Сталиным заметно возросли благодаря активной поддержке Зиновьева и Каменева. Поскольку наибольшие опасности, исходившие от письма Ленина, были устранены, Сталин всё меньше нуждался в товарищах Зиновьеве и Каменеве. Он едва разговаривал с ними и больше не советовался, поскольку к тому времени он имел на своей стороне большинство как в Политбюро, пополненном его сторонниками, так и в Секретариате. Кроме того, он добился того, что Троцкий был смещён со своих постов наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета и работал уже на менее высоких постах в Совете Народного Хозяйства — несмотря на то, что он был членом Политбюро.

В результате этого «тройка» уже больше не работала и начала исчезать. Причиной для этого послужило и то, что более важными стали серьёзные вопросы дальнейшего политического и экономического развития советской страны, так как нэп — ограниченное допущение капитализма и рыночной экономики — породил свои собственные закономерности, чьё воздействие становилось всё более сильным. Зиновьев ещё на XIII съезде сказал:

> «Если мы поведём правильную торговую и кооперативную политику, то можно смело сказать, что мы будем расти к социализму»[60],

то есть заявил о своём согласии с линией, основанной главным образом Бухариным, что крестьянство через кооперативы в сфере обращения врастёт в социализм. Это утверждение всё больше противоречило реальной экономической и социальной эволюции не только в деревне, но и в городе. Социальное расслоение крестьянства, всё больший рост богатых середняков и кулаков, растущие трудности с хлебозаготовками, рост спекуляции хлебом, а также усиление городской торговой буржуазии должны были привести к серьёзному вопросу, кто здесь в конце концов кого победит. Многие видели растущую опасность того, что капиталистические элементы сначала экономически получат слишком большой вес, а затем добьются и большего влияния в политике и идеологии и тем самым смогут угрожать социалистическому направлению развития. Но так как при царившем тогда партийном режиме невозможно было открыто обсуждать эти насущные вопросы, оппозиционные настроения в партии возродились и потребовали изменений в сторону внутрипартийной демократии.

На пленуме ЦК о подготовке XIV съезда произошли острые споры по этим насущным вопросам дальнейшего развития. Группа влиятельных членов ЦК — Каменев, Зиновьев, вдова Ленина Крупская и Сокольников — потребовали публичного обсуждения этих важных тем при подготовке съезда. Власть Сталина в Центральном Комитете настолько окрепла, что это совершенно законное требование было отвергнуто. Двум членам Политбюро, Зиновьеву и Каменеву, даже было запрещено публично критиковать «линию партии», так как это якобы подрывает единство партии.

XIV съезд партии состоялся в декабре 1925 года, и уже его повестка показала, что в руководящей верхушке произошло коренное изменение. Сталин впервые выступил с политическим докладом в качестве генерального секретаря (на всех предыдущих съездах без Ленина это было задачей Зиновьева), и в то же время раскол руководства проявился в том, что Зиновьев сделал содоклад к докладу Сталина, в котором он отмежевался от Сталина и обвинил большинство ЦК в сползании на неправильную линию. Она состояла, согласно Зиновьеву, в том, что недооцениваются или приукрашиваются некоторые отрицательные явления нэпа, в особенности растущее расслоение среди крестьянства, вследствие чего кулачество увеличило не только свою экономическую мощь, но и своё политическое и идеологическое влияние на деревню. Зиновьев защищался против того, что предупреждения об этой негативной тенденции клеймились как «подрыв нэпа» и что Каменев и он из-за этого в «Правде» были обозваны «пораженцами» и «ликвидаторами».

> «В последние дни перед съездом и на съезде пытаются оклеветать и заставить молчать»[61].

Ещё более последовательным было выступление Каменева на съезде, он прямо заявил, что они вынуждены выступить публично,

> «потому что по нашему глубочайшему убеждению в партии начинает устанавливаться теория, которую мы считаем принципиально неверной и которая ведёт партию в неверном направлении».

Его и Зиновьева упрекали, что они выступают на съезде с содокладом без предварительного обсуждения, но оно было невозможным.

> «Из-за того мы выступаем на съезде, что нам мешали и запрещали выступать до сих пор»[62].

Каменев в особенности критиковал Сталина и его действия, поддерживающие эту неправильную линию.

> «Тов. Сталин несогласен по существу с той линией, которая оформляется в школе Бухарина […]. Но когда тов. Сталин выходит и делает из своего доклада вот этот политически-директивный вывод: огонь по этой стороне, — я тогда должен сказать, что я ошибался. Видимо, внутреннее согласие т. Сталина с этой политической линией, с этой перспективой [...] — видимо, оно гораздо больше, чем я мог предполагать. Я тов. Сталина упрекал на ряде совещаний, я повторяю это перед съездом: ты вряд ли согласен с этой линией, но ты её прикрываешь, и в этом твоя ошибка, как руководителя партии»[63].

И здесь Каменев затронул самый слабый пункт Сталина, а именно — тот факт, что у него не было никакой точки зрения и никакой чёткой линии социалистического строительства, он всегда тактически маневрировал лишь с прагматической точки зрения. По тактическим причинам, а также потому, что у него не было солидных экономических познаний, он присоединился — хоть и с колебаниями — к линии группы вокруг Бухарина, Рыкова и Томского, более компетентной в экономических вопросах, и защищал эту «линию партии».

В конце 1925 года уже яснее проявились определённые отрицательные результаты этой политики, но Сталин, с помощью большинства в ЦК, подавил её критику, в чём, вероятно, немалую роль сыграло намерение окончательно освободиться от Зиновьева и Каменева. Они, видимо, продолжали видеть в нём помощника, свой инструмент. Сталин же вовсе не видел себя в этой роли, так как он практически уже по большей части управлял партией. На съезде он имел, благодаря хорошей «организационной подготовке», большинство в 90% делегатов за собой. Только делегация ленинградской парторганизации под руководством Зиновьева голосовала против решения съезда.

То, как было подготовлено мнение делегатов, видно и из того, что выступления Зиновьева и Каменева — принадлежавших до тех пор к самым известным вождям партии — многократно прерывались враждебными выкриками, что раньше было немыслимо.

Зиновьев сказал об этом с возмущением:

> «Я понимаю, что партия может заставить каждого из нас сделать всё, что угодно. Но на самом съезде партии я имею право сказать, что этого нельзя сделать ни с одним членом нашей партии, ни с членом Политбюро»[64].

Каменев и Зиновьев сейчас испытали на собственной шкуре, как Сталин беспощадно использовал против них идеологические и организационные средства, которые они сами же и создали вместе с ним в общей борьбе против Троцкого. Каменев сознавал, что они могли разрешить неизбежные расхождения мнений в партии только в деловых обсуждениях, а не таким образом, как это происходило сейчас.

> «А для этого нужно не допускать, чтобы эта борьба идей перерастала в организационную борьбу. Но если в такой сложной ситуации внутри ленинского штаба всякое расхождение мнений сопровождается прямыми организационными мерами, подрывом авторитета тех товарищей, которые имеют другое мнение, то мы не можем избежать превращения борьбы идей в организационную борьбу».

Чтобы избежать этого — таков был его вывод, — нужно «дальнейшее развитие внутрипартийной демократии».

Итак, легко заметить, что по сути речь шла о тех же самых основных вопросах, что и ранее в дискуссии с Троцким и оппозицией в 1923/24 годах. Это было неизбежно, потому что эта борьба не только не закончилась с поражением оппозиции, но и возросла с дальнейшим укреплением власти генерального секретаря над растущим и всё более влиятельным партаппаратом. Однако съезд не решил ни одной из верно поставленных проблем, а лишь обострил их.

В партии, вероятно, скрытно существовало критическое мнение, что показало заявление Томского на съезде, иначе он не упоминал бы об этом:

> «Смешно говорить то, что говорили здесь и что пытались изобразить некоторые товарищи, — будто кто-либо сосредоточил в своих руках власть, а остальное большинство ЦК его поддерживает. […] Система единоличных вождей не может существовать и её не будет, да, не будет»[65].

Через десять с небольшим лет Томский застрелился, чтобы не быть расстрелянным, как Зиновьев, Каменев, Бухарин и Рыков. И он тоже должен был испытать на себе, что аргумент «этого не может быть, потому что этого не должно быть» не смог предотвратить единоличное правление Сталина.

У Зиновьева и Каменева на этом съезде, очевидно, уже не было иллюзий, так как в тройке со Сталиным они познакомились с его амбициями и мотивами. Каменев поэтому не только решительно выступил против уже зарождающегося «культа вождя» в отношении Сталина, но ещё и потребовал его смещения с поста генсека. Несколько ранее он сказал:

> «Мы против того, чтобы создавать теорию вождя, мы против того, чтобы делать вождя. Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическими органами. […] Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю на съезде: я пришёл к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»[66].

В связи с этим Зиновьев в своей дополнительной заключительной речи не только предложил «привлечь к работе силы всех бывших групп в нашей партии и дать им возможность работать под руководством ЦК». Он также потребовал «обеспечить лучшую выборность в наших парторганизациях».

Он показал суть проблемы требованием:

> «Мы должны поручить ЦК партии на первом его заседании обсудить точно вопрос о размежевании функций Политбюро, Оргбюро и Секретариата под углом зрения полновластного Политбюро и служебного, подчинённого ему, Секретариата. Я думаю, это может и должен сделать наш ЦК. Секретариат имеет теперь несравненно бо́льшую власть, чем это было при Владимире Ильиче»[67].

Наконец, последовал последний удар Зиновьева против Сталина:

> «На очереди стоит очень трудный политический вопрос — создание коллективного руководства. Мы сначала думали, что это пустяки, оказывается, дело труднее, чем мы предполагали»[68].

В этом Зиновьев без сомнения был прав, как и Каменев. Он лишь забыл сказать, что они оба именно своим заговором со Сталиным сами создали эту ситуацию в партии и открыли путь единоличному правлению Сталина.

Власть Сталина к тому времени настолько укрепилась, что он сразу после съезда смог нанести уничтожающий удар против ленинградской оппозиции. Комиссия под руководством Молотова, в которую входили Калинин, Куйбышев, Ворошилов, Киров и другие, прибыла в Ленинград с поручением и полномочиями сместить и реорганизовать руководство ленинградской парторганизации. Таким образом Зиновьев потерял организационную базу своего влияния в партии.

Схожая операция была проделана ещё незадолго до съезда в Москве, в результате чего руководство московской парторганизации было заменено преданными сторонниками Сталина с Углановым во главе. В итоге в то же самое время и Каменев в основном потерял своё влияние и власть.

Итак, можно констатировать, что в период с 1923 по 1925 год уже возникли и стали всё больше применяться на практике важнейшие элементы укрепившейся позднее сталинистской системы организационного и идеологического правления. Не все из них были созданы намеренно и по плану, некоторые вытекали из объективных и субъективных условий, а некоторые из случайных обстоятельств, использованных Сталиным весьма целенаправленно.

В организационном аспекте формирование большого бюрократического партаппарата, находившегося фактически под контролем лишь генерального секретаря, имело решающую важность. Важны были компетенции и возможности кадровой политики, которые Сталин назначением лично отобранных и преданных ему функционеров на решающие партийные посты сознательно использовал для построения своей партийной власти. Благодаря этому он имел также возможность в основном управлять составом делегатов на партконференциях и съездах, так что возможную оппозицию можно было гасить уже в зародыше. Этот метод сработал ещё при подготовке XII съезда партии в апреле 1923 года, в широком масштабе и ещё лучше на XIII съезде в мае 1924 года и в декабре 1925 года на XIV съезде, на котором уже не было делегатов с решающим голосом, принадлежащих к оппозиции. Даже члены Политбюро, такие как Троцкий, а затем и Зиновьев и Каменев, на этих съездах уже не обладали правом голоса.

Поэтому не удивительно, что решения были всегда приняты единогласно. Сталин также мог перемещать влиятельных функционеров, принадлежащих к оппозиции или близких к ней, на посты, удалённые от Москвы и Ленинграда. Также их часто посылали как послов в другие страны, например, Каменева, Раковского, Радека, Иоффе или Коллонтай.

Другой важный организационный метод сталинского правления в партии состоял в том, чтобы собирать делегатов партийной конференции или съезда в «делегации» областей под единым руководством и обсуждать преимущественно щекотливые проблемы уже лишь в отдельных делегациях, которые высокопоставленные функционеры информировали и обрабатывали по своему усмотрению. Таким образом делегаты, имеющие индивидуальные мандаты своей парторганизации, фактически ставились под опеку и теряли своё право голоса, так как теперь делегация должна была голосовать консолидированно. Этот метод также был весьма удобен для выдвижения кандидатур на выборах в руководящие органы партии, чтобы не допустить обсуждений и дебатов по персональным предложениям на общем заседании съезда. Поскольку делегации принимали решение о «своих» кандидатах по списку, который им передавал ЦК, было возможно выбрать в партийную верхушку личностей, которых никто из зала не знал.

Вообще, организационный принцип партии — «демократический централизм», который должен был состоять из двух противоречивых элементов централизма и демократии, на деле с самого начала практиковался как директивный централизм, поскольку в условиях царского режима и нелегального положения иначе было невозможно. После Октябрьской революции был лишь относительно короткий период широкого применения этого принципа, но во время военного коммунизма вновь по опять-таки понятным причинам демократия стала невозможна. Однако после перехода к нэпу в партии не произошло соответствующего развития и применения принципа демократического централизма, а она осталась скорее с диктаторским централизмом. Это и было одной из главных причин возникновения первой оппозиции 1923 года.

Поражение оппозиции и возникновение усиливающегося бюрократического партаппарата со своими руководящими структурами привело к тому, что от демократического централизма осталось на практике лишь название, тем более что большой слой «партработников» на зарплате всё более понимал себя как передатчиков, исполнителей и контролёров исполнения приказов и по большей части отказался от собственных взглядов. В своей зависимой позиции они быстро привыкли отказываться от роскоши иметь собственное мнение, так как оказалось, что это может плохо кончиться.

Эта система с развитием сталинизма совершенствовалась, причём зачастую сохранялось внешнее впечатление демократичности принятия решений.

К тому времени уже возникли важнейшие элементы механизма идеологической власти, характерные для сталинской системы. При этом имело решающее значение, что «линия партии» не вырабатывалась при широком участии членов партии в обсуждении основных проблем, а была предопределена в Центральном Комитете (а позже — только в Политбюро) и передавалась парторганизациям как «линия партии» и решение Центрального Комитета. Если в парторганизациях и происходили обсуждения, то теперь можно было дискутировать только о том, как конкретно нужно проводить эту «линию». Из-за этого очень легко было обесценить всякое критическое обсуждение аспектов партийной политики, назвав его направленным против «линии» и — если находились сторонники — осудить их за «фракционность».

Создание фракций вообще было запрещено. Из-за этого обвинение во фракционности было серьёзным и влекло за собой строгое наказание. Но в таких условиях открытое обсуждение насущных вопросов было невозможно, и потому «линия» играла всё более важную роль как идеологический элемент для дисциплинирования членов партии и недопущения дискуссий и критики. Одним из аспектов в этом было также то, что на определённые взгляды быстро наклеивались ярлыки типа «мелкобуржуазный уклон» или «социал-демократические шатания», чаще всего без подкрепления какими-либо аргументами.

В процессе дискуссий с оппозицией был введён сильный идеологический инструмент управления: покаянный отказ от воззрений и убеждений, высказанных в дискуссии. Самокритика должна была совершаться публично.

Устав требовал, чтобы все члены партии придерживались решений, принятых большинством, но давал им право настаивать на своих взглядах, даже если они не находили себе большинства. Принуждение же раскаяться в своих убеждениях стало обрядом, недостойной процедурой, путём которой пытались добиться подчинения. Этот метод принуждения совести, заимствованный у инквизиции, был введён еще на первом этапе формирования сталинизма. Позже, на третьем этапе, когда сталинская система полностью сформировалась, он достиг ещё большей психологической важности, так как он тогда стал служить ещё и для того, чтобы сломить характер оппозиционных членов партии, морально унизить или сломать их, сделать их безвольными и послушными. И чтобы дисциплинировать всех остальных, присутствовавших при этой процедуре.

Примитивное и вульгарное бескультурье дискуссии, которое противоречило как теоретическому содержанию, так и моральным притязаниям марксизма, вскоре стало немаловажным элементом идеологической структуры власти. Оскорбления, ложные обвинения, сознательная дезинформация, подтасовки и ложь всё больше использовались в дискуссиях вместо деловых аргументов и вели к настоящему одичанию форм взаимоотношений.

Сталин не только любил и использовал грубые и вульгарные выражения против противников, но и считал свою грубость даже достоинством, которым он гордился. Вместо того, чтобы использовать аргументы, он часто ограничивался высмеиванием противника в дискуссии в совершенно детской манере. Его дурная привычка использовать вместо аргументов вырванные из контекста ленинские цитаты в качестве убийственных аргументов вскоре стала общепринятой и привела к заметному снижению идеологического и теоретического уровня в партии. Многочасовые споры на партийных съездах часто состояли из толкования ленинских цитат, превратившихся, несмотря на своё происхождение из разных периодов и на разный контекст, в догмы, абсолютно верные для всех времён.

Сталин также пугал противников своими непререкаемыми упрёками в том, что они ничего не понимают в марксизме и ленинизме, в том, что они дураки. Даже таких товарищей, как Каменев, Бухарин и Рязанов, он называл путаниками. Рязанов был выдающимся образованным человеком и директором Института Маркса-Энгельса, да и по сравнению с остальными Сталин интеллектуально был карликом.

Резюмируя: уже в течение начального периода формирования сталинизма возникли важнейшие организационные, политические и идеологические элементы, на последующих этапах ставшие весьма тесно взаимосвязанными и выросшие в систему.

### 2.5. Методы сталинизма становятся преобладающими

Дальнейший этап в формировании и развитии сталинизма характеризовался в меньшей степени возникновением новых элементов, а в большей — их укреплением и систематическим применением в борьбе против оппозиционных групп и взглядов. Объективной основой возникавших споров были с одной стороны материальные, экономические и социальные результаты развития Советского Союза в соответствии с курсом, принятым на последних партийных конференциях и съездах, приведшие к дальнейшему обострению ряда противоречий. Так как продолжал делаться упор на поддержке сельскохозяйственных производительных сил в интересах более высокого товарного производства зерна, в силу насущной необходимости не только для обеспечения городов, но и для роста экспорта, то тенденции социального расслоения крестьянства усилились. Тем более, что благодаря изменениям в налоговой политике и кредитовании более сильные хозяйства середняков и кулаков больше всех выигрывали от этих мер.

В то же время было разрешено арендовать землю и нанимать батраков, что задумывалось как помощь сельской бедноте, но фактически стало выгодно в первую очередь богатым крестьянам. Связанное с этим социальное расслоение серьёзно изменило классовые отношения и пропорции между различными слоями в деревне в сторону, неблагоприятную для сельских бедняков. В их распоряжении было меньше земли, они не имели тяглового скота и машин и из-за этого были вынуждены снимать их у кулаков за деньги или наниматься батраками за плату. Снижение налогов на бедняков не могло это компенсировать, поэтому их недовольство советской властью росло.

С другой стороны, возросла и экономическая мощь наиболее богатых крестьян, способных накапливать деньги, но имевших лишь немного возможностей использовать их для потребления или производства, так как слишком слабо развитая промышленность поставляла им недостаточно машин и товаров потребления. Мнение экономической школы Бухарина о том, что рост платёжеспособного спроса крестьянства ускорит развитие промышленности, в тогдашних условиях России оказалось ошибочным, он не привёл к ускорению развития промышленности.

Недостаточное развитие промышленности мешало дальнейшему развитию сельскохозяйственных производительных сил, так как крестьяне в этих обстоятельствах не имели материальной заинтересованности в более высоком производстве. Кроме того, «ножницы» между ценами промышленных и сельскохозяйственных товаров продолжали быть настолько большими, что крестьяне, вместо того чтобы продавать свои излишки государству по низким фиксированным ценам, предпочитали продавать их на свободном рынке и/или хлебным спекулянтам, чтобы получить более высокую прибыль.

Вопреки всем официальным приукрашиваниям и замалчиваниям, годовая «кампания хлебозаготовок» стала одной из самых трудных задач партийных организаций.

Обострились также многие противоречия, связанные с развитием промышленности и рабочего класса. Хотя удалось достичь довоенного положения в промышленном производстве, к тому времени выросло и население, так что подушевое производство всё ещё оставалось ниже довоенного. При трезвой оценке должно было быть ясно, что с устаревшим инвентарём промышленности более высокого уровня производства вряд ли возможно было достигнуть без широкомасштабной индустриализации на основе современной техники. Но Бухарин и Сталин отвергали все предложения ускоренного развития промышленности, называя это «сверхиндустриализацией».

Слишком низкие темпы развития промышленности повлекли за собой и отрицательные социальные последствия, прежде всего в отношении роста рабочего класса, продолжавшего оставаться меньшинством в обществе, а также в отношении роста безработицы, так как люди, покидавшие деревню, не находили работы в промышленности.

Эти тенденции общественного развития, естественно, отражались и в политике и идеологии и оказывали влияние на партию, её работников и членов. Беспокойство и недовольство росли, но при царившем в партии режиме едва ли могли проявиться. Открытого обсуждения проблем, трудностей и путей их решения не могло произойти. Из-за этого заметная оппозиция могла возникнуть только среди руководящих кадров, имевших больший кругозор и способных к критическому анализу и выработке альтернативных предложений.

В этих обстоятельствах произошло сближение и в конце концов даже объединение оппозиционных сил 1923 года, руководимых Троцким, и ленинградской оппозиции 1925 года под руководством Зиновьева и Каменева, а также некоторых старых оппозиционных групп, например, рабочей оппозиции и группы «Демократический централизм».

Троцкий следил за развитием ленинградской оппозиции, анализировал её взгляды и выступления, но относился к ней с осторожностью, что совершенно понятно по предшествовавшей истории. Зиновьев и Каменев должны были теперь проглотить горькую пилюлю того, что они совершенно неверно оценивали Сталина и его стремление к власти, что, стремясь вывести Троцкого из руководства, они со Сталиным использовали методы и подлости, открывшие тому путь к безграничной и неконтролируемой власти над партаппаратом. Они вынуждены были осознать, что они теперь сами стали жертвами этой ненормальной ситуации, в создании которой они приняли участие, и Сталин использует против них инструменты, возникшие с их помощью, которые они сами когда-то использовали против Троцкого. Совершенно понятно, почему Троцкий, зная всё это, вначале сохранял недоверие.

Зиновьев и Каменев признали, что Троцкий в своей критике в сущности был совершенно прав, а также согласились, что они вместе со Сталиным изобрели предлоги для преследования Троцкого. Каменев сказал, что работа Троцкого «О нашей революции» послужила лишь поводом, и, если бы её не было, нашёлся бы другой повод. Оба также сказали, что они боятся за свою собственную жизнь, так как к тому времени они уже считали Сталина способным заставить своих политических противников замолчать таким образом. Все трое договорились забыть прошлое и вместе обдумать, как можно достичь изменения внутрипартийного режима и политической линии на основе партийного устава. По их мнению, необходимы были исправления, чтобы лучше продвигаться на пути социалистического строительства.

Так Зиновьев, Каменев и Троцкий в первый раз вместе выступили на заседании ЦК в апреле 1926 года против линии Сталина и Бухарина и потребовали оставить политику предпочтительной поддержки кулачества. Они предложили прямо идти к более быстрому развитию промышленности. Хотя эти предложения были отвергнуты, однако произошли некоторые изменения, например, преобразование сельскохозяйственного налога в подоходный налог, чем были устранены некоторые несправедливости. Но принципиальное направление предпочтительного развития сельского хозяйства сохранилось, так как Бухарин был убеждён, что всё крестьянство через вовлечение в закупочные, торговые, кредитные, потребительские и т. п. кооперативы медленно, но верно «врастёт в социализм».

Главные лица Объединённой оппозиции в связи с этим провели детальный критический анализ положения и сформулировали детальные предложения для исправления политики партии. Этот документ был передан членам ЦК и ЦКК в июле 1926 года и стал известен как «Заявление тринадцати», так как его подписало 13 человек, среди которых были Троцкий, Каменев, Зиновьев, Пятаков, Лашевич, а также вдова Ленина Крупская.

Зиновьев тогда ещё оставался председателем Исполкома Коминтерна и в его аппарате имел сторонников и помощников. Сталин ещё в 1925 году начал сильнее вмешиваться в действия Коммунистического Интернационала, чтобы парализовать там влияние Зиновьева.

Первой реакцией на «Заявление тринадцати» стало решение ЦК и ЦКК об исключении Зиновьева из Политбюро, а Лашевича из ЦК. Аргументом было то, что они используют аппарат Коминтерна для фракционной деятельности. При этом заявление прямо не упоминалось.

После исключения Зиновьева состав Политбюро был ещё раз изменён. Сталин, Рыков, Бухарин, Томский, Калинин, Молотов, Рудзутак и Троцкий остались членами, Андреев, Каганович, Каменев, Киров, Микоян, Орджоникидзе, Петровский и Угланов стали кандидатами в члены Политбюро. Таким образом Политбюро, фактически бывшее высшим органом принятия решений в партии, было занято почти исключительно сторонниками Сталина, так как в нём временно оставались лишь два оппозиционера — Лев Троцкий и Лев Каменев, который тогда был переведён в более низкий ранг кандидата. Но эта концентрация власти у сталинской группы очевидно вызвала и озабоченные вопросы. Например, Рыков в своём докладе «О результатах объединённого пленума ЦК и ЦКК ВКП(б)» на собрании московского актива 26 июля 1926 посчитал нужным сказать об этом.

> «В настоящее время активно распространяются слухи, что большинство партии тоже объединилось во фракцию, что эта фракция большинства самая опасная и самая вредная для единства партии»,

риторически констатировал он, чтобы ответить самому себе:

> «У большинства партии нет и не может быть таких политических взглядов, такой политической платформы, которые бы отличались от взглядов и платформы партии в целом, потому что большинство определяет платформу и политическую деятельность партии. Поэтому довод, что большинство партии организовалось в отдельную фракцию, самый опасный и самый вредный в любом политическом смысле»[69].

Такое рассуждение Рыкова было рассчитано на дураков, потому что озабоченные вопросы имели в виду не большинство в партии, а большинство в Политбюро. Это определяло линию партии.

После того как в Политбюро остались лишь два инакомыслящих, из которых только один имел право голоса, уже нельзя было говорить о большинстве. Поэтому Рыков добавил:

> «Это, конечно, не исключает возможности совещаний сторонников генеральной линии партии по отдельным вопросам, особенно во время внутрипартийной борьбы»[70].

Но этим Рыков признал, что часть Политбюро совещалась между собой по вопросам, которые позже обсуждались на всём Политбюро. Это было именно фракционной деятельностью, которая как раз строго запрещалась.

Бухарин 28 июля 1926 года выступил с речью об этом пленуме на ленинградском активе. В ней он говорил и о «Заявлении тринадцати», однако не назвал прямо этот документ. Его ответ на него свёлся к утверждению, что сейчас «троцкизм» является платформой оппозиции.

> «Официальная идеология всей оппозиции в целом — среди них товарищи Зиновьев, Каменев, Крупская и так далее — это совершенно открытая троцкистская точка зрения. Когда мы предсказывали, что дело закончится троцкизмом, то многие товарищи, сторонники новой оппозиции, не верили в это. […] Но сейчас товарищ Троцкий — идеологический вождь всей этой оппозиционной группы, в то время как ни у товарища Зиновьева, ни у товарища Каменева нет ни одной самостоятельной идеи. Они выступают с общими заявлениями, с общей платформой, с общими подписями, и, самое главное, все идеи в этих высказываниях принадлежат товарищу Троцкому»[71].

Чувствуется злость Бухарина на то, что Зиновьев и Каменев больше не были готовы принимать участие в неверной политике, а именно в борьбе против «троцкизма», и даже признали, что оппозиционная критика 1923 года была права. Бухарин теперь объявляет их бездумными попугаями Троцкого. К этому добавляется теперь и указание на их серьёзные ошибки в октябре 1917 года, которые Сталин и он некоторое время назад называли неважными, но это было в то время, когда они оба ещё были их союзниками против Троцкого. В этом выступлении Бухарина интересно то, что он уже считал обвинение в «троцкизме» доказательством антипартийной фракционной деятельности — не объясняя, что он на самом деле подразумевает под этим зловещим «троцкизмом».

Не менее интересно использование термина «марксисты-ленинцы», который здесь был употреблён в первый раз. Это указывает на то, что Бухарин обдумывал, как можно с помощью ленинизма и цитирования Ленина медленно, но верно отодвинуть в тень марксову теорию.

Вожди новой объединённой оппозиции, вероятно, считали, что ещё существуют законные, в рамках устава, возможности разумными аргументами и настойчивым убеждением изменить партийный курс и исправить ошибочную линию. Такое предположение питалось неуверенностью группы Сталина-Бухарина, которая ясно проявилась в различных противоречивых решениях. Из-за этого они не хотели ещё сильнее обострять конфликты и стремились показать любезность. Поэтому 4 октября 1926 года они направили в ЦК разъяснение, принимая на себя определённые обязательства, которые должны были смягчить борьбу. Они подчёркивали, что они настаивают на своих аргументированных взглядах, но отказываются от создания и действия «фракций и группировок». Поэтому они считали своим долгом «выполнить решения партии по недопущению фракционной деятельности».

Они также признали, что при распространении своих взглядов они

> «в ряде случаев после XIV съезда допустили шаги, являющиеся нарушением партийной дисциплины и выходящие за установленные партией рамки идейной борьбы внутри партии на путь фракционности. Признавая эти шаги совершенно ошибочными, мы заявляем, что мы решительно отмежёвываемся от фракционных методов защиты наших взглядов, так как эти методы угрожают партийному единству, и призываем к этому также всех товарищей, разделяющих наши взгляды».

Кроме того, в этом заявлении, подписанном Евдокимовым, Каменевым, Зиновьевым, Сокольниковым и Троцким, было сказано:

> «Каждый из нас обязуется защищать свои взгляды лишь в формах, допускаемых уставом и решениями партийных съездов и Центрального Комитета, так как мы убеждены, что всё, что есть в этих взглядах верного, будет воспринято партией в дальнейшей работе»[72].

Центральный Комитет принял «с удовлетворением» предложение этой пятёрки и 7 октября поставил ряд условий, о которых в переговорах сначала не удалось достигнуть согласия. Из-за этого 11 октября оппозиции был предложен «ряд минимальных условий», которые она должна выполнить. Они были приняты, поэтому ЦК снова «с удовлетворением» констатировал, что оппозиция в сущности приняла поставленные требования, «как было указано в заявлении от 16 октября».

Однако желание не обострять внутрипартийные споры и вернуться к совместной единодушной работе, по-видимому, было лишь у оппозиции, поскольку вопреки договорённостям ЦК и ЦКК уже через несколько дней, 23 октября 1926 года, приняло важные решения: во-первых, они объявили выговор Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, Пятакову, Евдокимову, Сокольникову и Смилге, то есть те получили партийное взыскание. Во-вторых, они объявили о невозможности дальнейшего пребывания Зиновьева на посту председателя Исполкома Коминтерна. И в-третьих, они исключили Троцкого и Каменева из Политбюро.

Одновременно Сталин опубликовал свои тезисы «Об оппозиционном блоке в ВКП(б)», в которых он выдвинул тяжелейшие обвинения против товарищей. Это фактически означало их политическое, идеологическое и моральное уничтожение.

Уже во введении они обвинялись в том, что они,

> «испугавшись трудностей, испытывают усталость и колебания, впадают в отчаяние и культивируют упадочные настроения, заражаются неверием в творческие силы пролетариата и приходят к идеологии капитулянтства»[73].

Согласно Сталину, оппозиционный блок заявил,

> «что он остаётся на своих старых принципиальных позициях, не отказывается от своих принципиальных ошибок и будет защищать эти ошибочные взгляды в рамках устава партии. Из этого следует, что оппозиционный блок думает и впредь культивировать в партии упадочные настроения и капитулянтство, что он думает и впредь пропагандировать в партии свои ошибочные взгляды»[74].

По мнению Сталина, другие теоретические позиции и взгляды просто ошибочны, раз они отклонились от взглядов партии, а те принципиальным образом правильны, раз они были утверждены партийным съездом или конференцией. (Как такие «решения» принимались, уже известно.) Таким образом, «решения большинства» возводились в ранг критерия истины. Это обстоятельство, следовательно, позволяло осуждать любые мнения как ошибочные, если они не были санкционированы съездом. Этим Сталин внёс новый нюанс в идеологический инструментарий, который сделал возможным обострение борьбы вплоть до уничтожения отклоняющихся мнений и их представителей. Для этого нужно было лишь несколько терминологических уловок. Если смысл Октябрьской революции состоял в завоевании политической власти для построения социалистического общества, то «капитулянтская идеология» была «контрреволюционна», и тот, кто её защищал, в конечном счёте отказывался от построения и победы социализма.

Это была лишь семантическая уловка, безо всякой логики, но в то время в сталинских методах цель оправдывала всякое средство. Если заклеймить всякую критическую оценку отклонений и извращений как капитулянтскую идеологию, а её в свою очередь объяснить отказом от социализма, тогда, конечно, всякую критику можно было назвать вражеской и контрреволюционной. А если эта несправедливая оценка была утверждена решением съезда, тогда сверх того все члены партии были обязаны уважать этот бессмысленный взгляд как правильную точку зрения.

Критерием истины, таким образом, была уже не общественная практика, а решение.

И чтобы крепко связать это с главным врагом, «троцкизмом», Сталин заявил именно в этом духе:

> «Троцкизм придерживается совершенно других взглядов на характер и перспективы нашей революции. Несмотря на то, что троцкизм шёл в октябре 1917 года с партией, он исходил и продолжает исходить из того, что наша революция сама по себе не является, по существу дела, социалистической, что Октябрьская революция есть лишь сигнал, толчок и исходный пункт социалистической революции на Западе […]. В то время как партия, организуя Октябрьскую революцию, исходила из того, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране, [...] троцкизм, наоборот, сотрудничая с большевиками в период Октября, исходил из того, что безнадежно думать что, например, революционная Россия могла бы устоять перед лицом консервативной Европы»[75].

Без зазрения совести Сталин сфальсифицировал всю историю Российской Коммунистической партии с апреля 1917 года, чтобы создать впечатление, что существовала не единая партия, к чьему высшему руководству принадлежал и Троцкий, а два течения, одно рядом с другим — большевизм и троцкизм. Они в течение определённого времени, хоть и с совершенно противоположными намерениями, готовили и осуществили Октябрьскую революцию: большевики с целью строить и построить социализм в России, троцкисты — с целью начать европейскую революцию, так как они считали построение социализма в России невозможным.

Сталин пытался доказать этот грубый тезис, цитируя — в то время уже привычным образом — какие-то вырванные фрагменты из разных времён, а кроме того, изобретя революцию саму по себе. В 1926 году Сталин уже мог проделывать такие абсурдные фальсификации истории и даже навязывать их съезду, так как старая большевистская партия Ленина уже не существовала. Приём в неё сотен тысяч новых членов без необходимого политико-идеологического образования, не говоря уж о теоретическом, настолько изменил её состав, что доля старых большевиков к тому времени съёжилась в ничтожное меньшинство. Только эти товарищи ещё знали настоящую историю партии, включая её прежние внутрипартийные дискуссии, и лишь они знали, что «троцкизмом» во дооктябрьские времена называлось течение в РСДРП, стремившееся к объединению фракций большевиков и меньшевиков.

Так систематическая фальсификация истории стала неотъемлемой частью идеологического арсенала сталинизма. История партии через достаточно регулярные промежутки времени должна была переписываться под притязания генерального секретаря, с течением времени выросшие настолько, что он из «лучшего ленинца» стал «Лениным сегодня», пока наконец в «Кратком курсе» 1938 года история не достигла своей теперь уже полностью фальсифицированной версии.

Одним из самых усердных придворных писателей во все времена был Е. М. Ярославский, вынужденный несколько раз обновлять свои версии, с одной стороны потому, что Сталин время от времени должен был получать всё более высокий ранг, а с другой стороны, и потому, что его прежние соратники со временем превращались в правых или левых «уклонистов» и врагов партии либо становились «неличностями», которых якобы вообще не было. Хотя Сталин и считал трактовки истории партии Ярославского наилучшими, они, однако, в конце концов должны были исчезнуть с книжного рынка так же, как и трактовки Зиновьева, Кнорина, Бубнова и других авторов, поскольку они должны были уступить место гениальному труду «История ВКП(б). Краткий курс». Но в компенсацию за это Ярославский и Кнорин получили право работать над «Кратким курсом» в качестве авторов, хотя об их авторстве умалчивалось, поскольку Сталин позже приписал авторство этого произведения себе одному, а старый большевик Кнорин ещё до окончания книги был арестован и расстрелян.

Сталин в своих тезисах пришёл к заключению, что в отношении взглядов объединённой оппозиции речь шла о «социал-демократическом уклоне», и эту характеристику, естественно, нужно было воспринимать в контексте со сталинской догмой, что социал-демократия не только злейший враг коммунизма в международном рабочем движении, но и «двойник фашизма». Троцкий, Зиновьев и Каменев в связи с этим клеймились не только как пораженцы, но и как сторонники социал-демократии и таким образом как «полуфашисты».

В то время как идеология формировавшегося сталинизма первоначально выражалась скорее в неприятии вымышленного призрака троцкизма, то есть была сформулирована по большей части отрицательно, на втором этапе её развития заметно усилилась необходимость в положительном содержании, в положительных целях. Партийные массы должны знать не только против чего борется партия, но и за что ведётся эта борьба. Сталинизм срочно нуждался в теоретической и идеологической базе, и таковой стала теория построения социализма в одной отдельно взятой стране: можно строить и построить социалистическое общество даже в том случае, если международная революция в течение долгого времени не наступает и Советский Союз должен существовать без помощи более развитых стран. Сталин теперь постоянно ставил это воззрение на передний план, при этом утверждая, что его создал и защищал Ленин.

Как известно, Маркс и Энгельс считали, что социализм будет совместным завоеванием международного рабочего класса, из чего можно сделать вывод, что революция должна победить по крайней мере в нескольких развитых капиталистических странах, хотя молодой Энгельс в 1846 году в своих «Принципах коммунизма» поначалу довольно категорично заявлял, что социалистическая революция обязательно будет иметь международный характер и поэтому произойдёт одновременно в капиталистических странах. Но он писал это в то время, когда важнейшие положения марксистской теории научного социализма ещё не были разработаны. Поэтому не стоит переоценивать это весьма абстрактное мнение Энгельса. Так как позже, когда капиталистическое общество стало в своей сущности более развитым и социалистическое рабочее движение выросло в серьёзную политическую силу, настолько, что социалистическая революция уже не была лишь отдалённой перспективой, а, казалось, стала реальной возможностью, тогда Маркс и Энгельс видели проблему уже гораздо более конкретно. Исходя из неравномерного развития капитализма в разных странах, они видели в наиболее развитых странах Европы — Франции, Англии и Германии — первых кандидатов на социалистическую революцию. При этом они вовсе не думали, что это должно будет произойти во всех трёх странах одновременно. Энгельс был убеждён, что Франция выйдет вперёд, а Германия и Англия будут её догонять. Международный характер и содержание социалистической революции представлялись достаточно длительным историческим процессом, в котором международный пролетариат объединит свои силы.

Сталин теперь утверждал, что взгляды Маркса и Энгельса о том, что социалистическая революция должна произойти одновременно в капиталистических странах, были, возможно, верны во времена капитализма свободной конкуренции, так как в то время лишь Лениным открытый и сформулированный закон неравномерного развития капитализма ещё не действовал. Он стал действовать лишь на стадии империализма, и исходя из этого закона, Ленин, по утверждению Сталина, развил теорию построения социализма в одной стране.

Нельзя исключать, что Сталин, будучи заранее предубеждённым, просто неверно интерпретировал краткие замечания, в которых Ленин походя высказался об этом вопросе в другом контексте, найдя их пригодными для своих целей. Идея, что большевики на основе этих кратких заметок Ленина — опубликованных в швейцарской газете «Социал-демократ» во время первой мировой войны и потому неизвестных в России — подготовили и совершили Октябрьскую революцию, выглядит гротескной.

Проблема социализма в изолированной стране очень сложна, как теоретически, так и практически, и некоторые вопросы до сих пор недостаточно ясны. К этому мы вернёмся позже.

Но Сталин в своей схематической манере свёл вопрос лишь к двум аспектам, утверждая, что полная и окончательная победа социализма в Советском Союзе требует решения двух видов противоречий, а именно внутренних противоречий между различными классовыми силами — то есть противоречий между пролетариатом и буржуазией, с одной стороны и между пролетариатом и крестьянством, с другой, — и, кроме того, внешних противоречий между социалистической страной советов и враждебным окружением капиталистических государств.

Партия преодолеет внутренние противоречия путём правильной политики, ведь советская власть может победить русскую буржуазию и сформировать союз с крестьянством так, что оно постепенно интегрируется в социалистическое общество. Поэтому строительство и построение социализма в Советском Союзе совершенно возможно.

Но эта победа социализма ещё не окончательна, так как существует опасность военной интервенции империалистических государств и из-за этого — опасность восстановления капитализма. Чтобы ликвидировать эту опасность и окончательно закрепить полную победу построенного социализма, необходимо сотрудничество международного класса и благодаря ему победа социалистической революции в нескольких наиболее важных капиталистических странах.

Таким образом Сталин свёл международные аспекты социалистической революции и построения полностью социалистического общества к проблеме возможной интервенции и отделил её от взаимоотношения с внутренними проблемами социалистического общества, которые он также понимал очень упрощённо. На самом деле социализм был в опасности не только из-за угрозы внешней военной интервенции, но и из-за неизбежной экономической вовлечённости в мировой рынок. Из-за неё, если только не стремиться к полной экономической автаркии, экономика Советской России была связана с международными экономическими процессами, а они имели капиталистическую природу — кризисы перепроизводства и сбыта, дефицит сырья, войны, конъюнктура, депрессия… Из этого могли проистекать серьёзные проблемы, но это Сталин полностью игнорировал.

Несмотря на то, что эта весьма упрощённая теория Сталина во многих отношениях была необоснованной и он не мог сослаться ни на Ленина, ни на Маркса или Энгельса, она стала важнейшей частью сталинистской теоретической конструкции и получила ранг догмы. Сталин навязал её не только ВКП(б), но и, после нескольких дискуссий, Коминтерну, так что она в конце концов стала обязательной для всех коммунистических партий. Советская модель социализма, основывавшаяся на этой «теории», на этой догме, после Второй мировой войны стала обязательной для государств-союзников СССР. Она стала стереотипом, который безусловно и неукоснительно должен был проводиться в жизнь.

Как Сталин мог прийти к этим взглядам, очевидно противоречившим фундаментальным положениям марксизма? Они возникли не только потому, что Сталин имел примитивное представление о социализме. Но возникновение и навязывание теории построения социализма в одной отдельной стране вытекало не только из схематических рассуждений, которые в основном были связаны с борьбой против «троцкизма». Существовали и важные материальные и идейные потребности больших слоёв населения. Победная Октябрьская революция и окончание войны в широких массах российского населения — особенно в рабочем классе, но также и в кругах прогрессивной интеллигенции — пробудили значительную социальную и политическую активность и большой энтузиазм. С энтузиазмом, самоотверженностью и оптимизмом — но при этом и со многими иллюзиями — миллионы людей приступили к трудным задачам преобразования общества. Но тогда пришла контрреволюция, гражданская война, военная интервенция империалистических держав. Врагов можно было победить, и социализм был спасён, однако ценой огромных жертв людей и ресурсов. В конце войны рабочий класс был почти уничтожен, частично деклассирован, а также довольно деморализован. Экономика, прежде всего промышленность, была по большей части разрушена и лежала в руинах. Кроме того, надежды на поддержку других социалистических революций в Европе не сбылись, они везде потерпели поражение. В таких обстоятельствах среди населения распространились усталость, разочарование и пораженчество. Возникли сомнения в том, сможет ли советская власть, оставшись в изоляции, оказать сопротивление, и в том, действительно ли огромные жертвы стоили усилий.

Негативные взгляды, распространявшиеся в обществе и в рабочем классе, были большой опасностью, которую могли использовать и усилить враждебные силы. Необходимо было противодействовать ей. Коммунистическая партия поэтому сформулировала практически достижимые цели в виде лозунгов. Теория социализма в одной отдельной стране казалась очень подходящей для этого, так как она открывала перспективу не только рабочему классу, но и широкому слою бюрократии в партийном и государственном аппарате, в экономике, культуре и общественных организациях. Предстояло долгое строительство страны, в котором они могли развить и укрепить своё собственное личное положение в обществе.

Аргументы были убедительными: Советская Россия — шестая часть Земли — была страной с огромными природными богатствами, как говорили теперь, и поэтому можно построить социализм даже в одиночку и добиться лучшей жизни.

> «Мы смогли победить в войне контрреволюцию и империалистических интервентов, значит, мы сможем построить и социалистическое общество!»

Без сомнения, этот лозунг годился для распространения оптимизма и смелости, для повышения активности и даже пробуждения энтузиазма и желания работать ради великих свершений. Поэтому не только в партии, но и во всём обществе существовала благоприятная почва для согласия с этим взглядом. Но эта исходная обстановка подходила также и для дискредитации оппозиции, потому что сейчас их можно было обвинять в том, что они отказываются от строительства социализма в СССР, а вместо этого лишь пассивно ожидают успеха мировой революции.

Это сделал Бухарин ещё в своей речи на XIV съезде ВКП(б), когда он сказал:

> «ошибки оппозиции таят в себе зародыш сомнений в возможности строить социализм в нашей стране. Мы имели отрицание идеи строительства социализма вместе с крестьянством, при пролетарском руководстве им»[76].

Напротив, Бухарин был твёрдо убеждён,

> «что из-за классовых различий внутри нашей страны, из-за нашей технической отсталости мы не погибнем, что мы можем строить социализм даже на этой нищенской технической базе, что этот рост социализма будет во много раз медленнее, что мы будем плестись черепашьим шагом, но что всё-таки мы социализм строим и что мы его построим»[77].

Все проблемы, вытекавшие из экономического положения Советского Союза в мировой экономике, из неизбежного участия в мировом рынке, из международного разделения труда и главным образом из возникающего экономического соревнования с капитализмом, он оставил в своей аргументации без рассмотрения и таким образом присоединился к схематическим взглядам Сталина, хотя он как экономист должен был осознавать важность мирового рынка и его влияние на экономическое развитие СССР.

Вопреки ожиданиям вождей оппозиции, что после уступок и достигнутого соглашения со сталинским руководством начнётся сотрудничество, XV партконференция была использована для разгрома оппозиции. Это предвещали уже дисциплинарные меры и снятия с постов перед самым началом конференции, а на самой конференции это приняло ещё более острые формы.

Сталин в своем докладе на конференции обосновал, почему так важно прояснить вопрос о построении социализма в одной стране.

> «Мы не можем двигаться вперед, не зная, куда нужно двигаться, не зная цели движения. Мы не можем строить без перспектив, без уверенности, что, начав строить социалистическое хозяйство, можем его построить. Без ясных перспектив, без ясных целей партия не может руководить строительством»[78].

В такой общей форме без сомнения было правильным дать ясную перспективу. Долгом партии было объяснить рабочему классу и всему населению своё понимание того, к какой цели она стремится и для чего. Однако партия не имела права распространять иллюзии, формулируя нереалистичные и недостижимые цели. Но Сталин знал только «либо — либо»: либо мы способны построить социалистическое общество и в одиночку — либо вообще нет смысла ничего начинать.

> «Без уверенности построить социализм не может быть воли к строительству социализма. Кому охота строить, зная, что не построишь?»[79]

Но мировая история не развивалась по этой простой схеме. Общество нельзя построить как дом по плану архитектора.

Однако Сталин говорил и действовал именно так. И он внушал не только, что можно осуществить и построить социализм собственными силами, — нет, можно построить и коммунизм. Этим он заложил фундамент того отношения к этому вопросу в Советском Союзе, которое основывалось скорее на иллюзорных желаниях, чем на реалистическом анализе объективных условий и вытекающих из них возможностей.

При изучении споров о «теории построения социализма в одной стране» трудно избежать впечатления, что её апологетов интересовали не столько теоретические субстанции, сколько чисто прагматические цели, не в последнюю очередь — клевета на оппозицию. Хотя Троцкому, Зиновьеву и Каменеву постоянно приписывалось то, что они отвергают строительство социализма в Советском Союзе, это не имело ничего общего с их дейтвительными взглядами. Троцкий первым ещё давно, на XII съезде, представил концепцию социалистической индустриализации как решающего экономического фундамента социализма, и его тезисы были единодушно одобрены съездом. Как он мог бы добиться этого, если бы он считал строительство социалистического общества в России невозможным?

Троцкий, так же как и Ленин и изначально все теоретики партии, среди которых был и Бухарин, был убеждён, что российский рабочий класс после завоевания власти в Октябрьской революции, может и должен начать строительство социалистического общества, чтобы тем самым также создать бастион международной революции. При этом, из-за отсталости страны во всех областях, нужно было одновременно создавать необходимые цивилизационные условия, которые в развитых странах уже создал капитализм, то есть там они уже имелись. Но им всем было ясно: ни одна страна, и тем более отсталая Россия, не сможет развить социалистическое общество до такой ступени, которая сделает возможным переход к бесклассовому коммунистическому обществу. Это будет возможно лишь тогда, когда многие и прежде всего развитые страны перейдут к социализму. Только при международном сотрудничестве рабочего класса достаточно большого числа стран с высоким уровнем развития производительных сил и производительности труда можно будет достичь экономических основ для всестороннего превосходства социализма над капитализмом. Такая оценка — это не «капитулянтская идеология» и не отказ от социализма, как ложно утверждал Сталин. Сам Ленин ещё в 1919 году в своей работе «Великий почин» пояснил:

> «Производительность труда, это, в последнем счёте, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя»[80].

Поэтому дебаты по этому вопросу, по крайней мере со стороны сторонников Сталина, имели чаще всего чрезвычайно схоластический и демагогический характер, поскольку они исчерпывались толкованием произвольно вырванных ленинских цитат, без исследования важнейших вопросов развития производительных сил в рамках мирового рынка и международного экономического разделения труда. Конечно, в этом играли роль слабые экономические познания Сталина, но то, что Бухарин, хорошо понимавший важность мирового рынка, принял это, остаётся достаточно непонятным.

Исторический опыт многих десятилетий строительства и развития социализма, к сожалению, показал, что эти преждевременные обещания Сталина основывались на ложных предпосылках и оказались иллюзиями, так как Советский Союз, несмотря на гигантские свершения и успехи, которых он достиг до своего распада и гибели, не смог ни окончательно построить социализм, ни перейти к строительству коммунизма. В свете доступного сегодня опыта нужно констатировать, что теоретические взгляды тогдашней оппозиции на возможность строительства и построения социализма в изолированной стране значительно ближе взглядам Маркса и Ленина (и прежде всего к реальности), чем слишком упрощённые схематические представления Сталина и его сторонников.

В речах на XV партконференции в октябре 1926 года Каменев, Зиновьев и Троцкий изложили свои взгляды на то, как ВКП(б) могла бы организовать и осуществлять строительство социалистического общества, не выдавая желаемое за действительное и не приводя к ошибкам партию и рабочий класс.

Каменев напомнил, что Ленин говорил:

> «„доделать“ советский тип государства удастся лишь практическим опытом рабочего класса нескольких стран».

Затем он цитирует следующие слова Ленина:

> «Но мы не доделали даже фундамента социалистической экономики. [...] Надо отчётливо сознать и открыто признать это, ибо нет ничего опаснее иллюзий [...]. И нет решительно ничего «страшного», ничего дающего законный повод хотя бы к малейшему унынию в признании этой горькой истины, ибо мы всегда исповедывали и повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран»[81].

Эту цитату Ленина, так же как и десятки других замечаний, Сталин просто проигнорировал. В связи с этим Каменев опроверг утверждение Сталина, что такой взгляд неизбежно приведёт к ослаблению воли рабочего класса при построении социализма. Он поставил вопрос:

> «Разве не было бы громаднейшим стимулом для пролетариата нашей страны, если бы он узнал из постановлений нашей конференции голую истину, которая заключается в том, что мы не доделали фундамента социалистической революции, что мы прошли сравнительно с 1922 г. очень сильно вперёд, но что не нужно питать иллюзий, что отставание в темпе хозяйственного развития может наносить нам ущерб не только в виде дредноутов и снарядов, а может наносить ущерб в такой простой вещи, как в вопросе о ценах и в вопросе об экспорте и импорте? Разве это есть уныние?»[82]

Ленин, в точности в том же самом смысле, в одной речи как-то сказал, что танки Крезо опасны, но гораздо опаснее дешёвые трактора Крезо.

Троцкий в своей речи также аргументированно опроверг примитивные представления о строительстве и окончательном построении социализма в одной стране «черепашьим шагом», обсудив при этом отношения социалистического государства с мировым рынком и с развитием производительных сил в контексте международного разделения труда. Если по этой теории до построения социализма черепашьим шагом пройдёт, может быть, 50 лет, то тем не менее останется вопрос, что произойдёт тем временем с капиталистическими странами и как это проявится на мировом рынке, в котором участвует и социалистическая экономика? Нельзя просто отвлечься от проблем международных условий, как это делает Бухарин для оправдания своей теории черепашьего шага.

> «Весь подход метафизический. Нельзя отвлечься от мирового хозяйства»[83].

Спор, по Троцкому, не идёт о том, имеет ли революция социалистический характер, или о том, началось ли уже строительство социалистического общества. Оба вопроса вне всякого сомнения имеют положительный ответ, хотя Сталин постоянно утверждает, что мы это якобы отрицаем.

> «Если вы спросите, имеется ли достаточно сил и средств внутри страны, чтобы, независимо от того, что будет происходить во всем мире, довести до конца в течение 30 или 50 лет построение социализма, то я говорю, что самая постановка вопроса в корне неправильна. У нас есть достаточно средств для того, чтобы вести социалистическое строительство вперёд и тем самым помогать мировому революционному пролетариату, который имеет никак не меньше шансов завоевать власть в течение 10–20–30 лет, чем мы — построить социализм; никак не меньше, а больше шансов!

> Я вас спрошу, товарищи, — и это есть основной пункт, это есть стержень всего вопроса, — что произойдёт с Европой, пока мы будем строить социализм? — вы говорите: мы построим социализм в нашей стране, независимо от того, что будет происходить за это время во всём мире. Хорошо. Сколько нам нужно времени для построения социализма? Ильич считал, что за 20 лет мы никак не построим социализма, при отсталости нашей крестьянской страны, и за 30 лет не построим. Допустим, 30–50 лет, как минимум. Так я вас спрашиваю, что за это время произойдёт с Европой?»[84]

Возражая на обвинения в пораженчестве и капитулянтстве, Троцкий выразил своё убеждение в том,

> «что победа социализма в нашей стране обеспечена только совместно с победоносной революцией европейского пролетариата. Это вовсе не означает, что наше строительство не-социалистическое, или что мы не можем и не должны со всей энергией вести его вперёд»[85].

К сожалению, на конференции царило настолько враждебное отношение к выступавшим представителям оппозиции, что их речи фактически казались, как говорится, метанием бисера перед свиньями. Не было серьёзной дискуссии, в которой стороны стремились бы к пониманию и истине. Выступления постоянно прерывались пристрастными выкриками и оскорблениями, Зиновьева в конце концов лишили слова, так что он не смог закончить выступление. Делегаты совершенно очевидно были заранее настроены предубеждённо и враждебно, что и было целью конференции: они должны были опорочить взгляды оппозиции, чтобы полностью вывести её из игры. Её хотели официально лишить права далее защищать свои взгляды. Таким образом XV партконференция в октябре 1926 года очень ясно показала, какими методами развивалась далее система сталинизма, как она возобладала в партии и как она уже перешла к идеологическому террору.

Дальнейший путь формирования методов и инструментария сталинской системы доминирования привёл от дискриминации оппозиционных взглядов к криминализации их сторонников и тем открыл возможность их преследования по закону.

Поскольку представители правящего большинства всегда упрекали оппозицию, что та лишь критикует и не имеет конкретных предложений лучшей политики в конкретных областях (несмотря на то, что их критические оценки были связаны с практическими указаниями), оппозиция при подготовке XV съезда, запланированного на начало 1927 года, решила представить партии для обсуждения свои идеи в обширном программном документе. Члены партии, и прежде всего будущие делегаты, должны были сами составить себе точное представление о разнице во взглядах.

Но этого сталинское руководство не хотело допустить любой ценой, поэтому оно запретило публикацию этого документа. Не нашлось ни одной типографии, готовой напечатать его. Преображенский и Серебряков, однако, смогли организовать типографию. За это они вместе с другими участниками сразу же были исключены из партии, некоторые из них также были арестованы. Бухарин в этом отношении утверждал, что оппозиция публикацией и распространением документа нарушила не только «партийную законность», но и «советскую законность» и этим заслужила наказание. Так хотели оправдать и узаконить аресты и приговоры. Инициаторы этой публикации были обвинены в сознательном сотрудничестве с буржуазными и «контрреволюционными» силами, и фигурировал даже некий «белогвардейский офицер» бывшей врангелевской армии.

Как выяснилось, это была провокация, поскольку этот бывший офицер был агентом ОГПУ. В оппозицию был внедрён шпион для слежки за ней. Когда провокация была разоблачена, Сталин открыто одобрил такие действия и цинично сказал, что это хорошо, раз бывший белогвардейский офицер теперь помогает разоблачать контрреволюционные силы в партии.

В таких условиях совершенно понятно, почему оппозиция для своего документа, оставшегося по большей части неизвестным, получила лишь примерно 6 000 подписей. Троцкий и Зиновьев 23 октября 1927 года были также исключены из Центрального Комитета. Каждый, кто осмеливался выступить за взгляды оппозиции, должен был теперь рассчитывать на большие неприятности и репрессии. В обстановке идеологического террора и угрозы репрессий такой результат был предопределён заранее, тем более, что большинство членов партии — даже по свидетельству самого Сталина — было теоретически необразованно и к тому времени воспитано в вере в вышестоящее начальство, и потому, естественно, последовало за «партийной линией». В своё время считалось преувеличением, когда Троцкий в своей речи перед объединённым пленумом ЦК и ЦКК сказал, что за такими репрессиями скоро последуют ещё более суровые меры. Он считал возможными даже казни.

Это не было его выдумкой, так как искусственно созданное враждебное отношение к оппозиции на многих собраниях уже приводило к тому, что такие требования высказывались в полный голос. Тогда Сталин выступил против и заявил, что он и раньше был против политики «отсечения партийных руководителей», что он поэтому как раньше выступал против исключения Троцкого, Зиновьева и Каменева из Политбюро, так и сейчас отвергает преувеличенные требования.

Действительно, Сталин, когда он сам мог разделить такую судьбу, несколько раз высказывался в этом духе. Например, он писал в письме в 1925 году во время кампании против «троцкизма»:

> «Я решительно против вышибательской политики в отношении всех инакомыслящих товарищей. Я против такой политики не потому, что жалею инакомыслящих, а потому, что такая политика родит в партии режим запугивания, режим застращивания, режим, убивающий дух самокритики и инициативы»[86].

В этом он вне всякого сомнения был прав, но у него никогда нельзя было сказать, что́ из его взглядов было тактическим поведением, а что́ — настоящим убеждением. Лицемерил он или нет, в любом случае теперь он отказался от этого мудрого отношения. Он оправдал это тем, что руководство оппозиции к тому времени изменилось, и что поэтому вопрос об исключении из ЦК теперь должен быть решён. Так как его заявление вызвало громкий протест на заседании ЦК и ему напомнили его прежнее терпимое отношение к оппозиции, Сталин сказал, что он, видимо, раньше был слишком мягок и в этом ошибался.

Можно считать этот протест спонтанным действием, но поскольку, скорее всего, ни один член ЦК не осмелился бы публично оппонировать Сталину, более походит на правду предположение, что речь шла о запланированном сценарии. Сталин любил роль «умеренного», который лишь из-за мнения партии вынужден идти на более суровые меры.

Троцкий, Зиновьев, Каменев и остальные ведущие члены оппозиции (Раковский, Радек и Смилга) — если они не уступили под давлением и не отказались письменно от своих «неверных антипартийных взглядов» — были исключены и, вполне в духе царизма, высланы из Москвы и Ленинграда в дальние регионы Сибири или Казахстана, чтобы держать их вдали от политической жизни.

Троцкий после своего исключения из партии был выслан в Алма-Ату в Казахстане, где он должен был жить в чрезвычайно трудных условиях, но не прекратил борьбы за свои убеждения. Поскольку он поддерживал оживлённую переписку со своими единомышленниками и поскольку ссылка отнюдь не уничтожила его влияние, Сталин в 1929 году решил изгнать его из Советского Союза и выслать в Турцию. Там Троцкий жил на островке Принкипо в Мраморном море, однако не в изоляции, так как ему удалось сохранить многие связи и даже издавать «Бюллетень оппозиции». В 1927 году Сталин ещё не мог приказать арестовать Троцкого или даже убить его, поскольку его ещё высоко уважали в партии и стране. Но Сталин считал, что Троцкий быстро потеряет своё влияние в Советском Союзе и в международном рабочем движении, если распространить лживое утверждение, что тот стал врагом социализма и агентом буржуазии.

Позже Сталин осознал, что изгнание Троцкого было большой ошибкой, которую он хотел исправить своим поручением НКВД ликвидировать Троцкого, что, к его большому недовольству, удалось лишь после многих неудавшихся попыток, в 1940 году в Мексике.

После разгрома «Объединённой оппозиции» сталинская система власти в партии и во всём советском режиме разрослась в широком масштабе, особенно в организационном плане, создав многочисленные методы и инструменты, обеспечивавшие её функционирование. ЧК, созданная сразу после революции, стала ГПУ. Оно, в противоречии со своим названием (Главное Политическое Управление), было не администрацией, а политической полицией, обладавшей чрезвычайными полномочиями и тщательно следившей за политической жизнью, также и внутри партии.

Но кроме того, к тому времени в Советском Союзе возникла также сильная социальная база сталинской системы власти, с одной стороны — из-за объективных причин, относившихся к необходимости руководства и управления страной, а с другой — из-за систематической поддержки Сталиным. Эта база состояла из весьма расширившегося к тому времени слоя профессиональных «партработников», из созданной Сталиным иерархии секретарей и функционеров, назначенных на высокие посты лично им, зависевших от него и принимавших выгодные ему решения. Она состояла, кроме того, из аппарата государственных чиновников, назначаемого партаппаратом: от наркомов и сотрудников наркоматов до областных и районных советов, из работников профсоюзов, комсомола, различных кооперативов, из руководства и директоров синдикатов, трестов, заводов, из преподавателей в системе народного образования, а также из привилегированной части старой и новой интеллигенции.

Несмотря на ранее объявленную борьбу против «излишеств», не только материальные условия этого большого социального слоя, но и его общественное положение заметно отличались от обычных рабочих, крестьян и низших служащих. Они были представителями «элиты» и чаще всего имели определённые возможности решать и приказывать, от чего во многих отношениях зависели рядовые граждане. Всё это поставило их, как особый слой «бюрократии», над народом. Высокопоставленным членам этого слоя Сталин предоставлял всяческие привилегии, давал им квартиры в Кремле или в специальных правительственных жилых домах, обеспечивал их импортными товарами, а особо приближённым даже иногда дарил импортные американские автомобили. Если кто-то попадал в опалу, он должен был оставить привилегированное жильё, и только тогда он осознавал, что ему фактически ничего не принадлежало.

### 2.6. Сталинская партийная линия в кризисе

Однако экономическое и общественное развитие советского общества на переходной стадии от капитализма к социализму продолжало быть отмечено печатью ряда противоречий, чьё решение удалось в недостаточной мере или вовсе не удалось. Как в промышленности и торговле, так и в сельском хозяйстве борьба по вопросу «Кто кого?» ещё не закончилась.

Советский Союз продолжал оставаться аграрной страной с преобладающим сельским населением, а промышленность, несмотря на большие достижения, отставала от общего развития экономики. Она достигла довоенного уровня, но на основе починки старых производственных фондов. Значительный прогресс с ускоренным развитием на этой устаревшей базе был невозможен. Но это означало, что промышленность и в будущем не сможет обеспечить сельское хозяйство и крестьян необходимыми тракторами, машинами, инструментами и товарами, в которых они нуждались и которые должны были быть платой за их поставку зерна и других сельскохозяйственных продуктов. Дальнейшая диспропорция всё более угрожала союзу между рабочим классом и крестьянством — так называемой «смычке» — и вела к растущему недовольству и даже сопротивлению, главным образом, со стороны богатых крестьян, поставлявших бо́льшую часть товарного зерна, необходимого для обеспечения и экспорта. И половинчатые изменения не смягчили этот давно обострившийся конфликт и не предотвратили его дальнейшее обострение.

Основная линия проводившейся до сих пор политики в деревне, несмотря на требования оппозиции, не была изменена, а продолжала следовать тому представлению, что развитие сельскохозяйственных производительных сил и вовлечение крестьянства в разного рода кооперативы — но только в сфере обращения — приведёт к постепенному врастанию крестьянства в социализм, поскольку промышленность уже является социалистической, а кооперативы также находятся под управлением социалистического государства. Хоть это и медленный процесс, происходящий, по словам Бухарина, черепашьим шагом, но зато это безопасный путь без серьёзного обострения классовой борьбы или даже гражданской войны. Сталин также неоднократно делал заявления в том же духе о том, что неправильно обострять классовую борьбу в деревне, поскольку это приведёт к гражданской войне, а в таких условиях невозможно никакое строительство социализма.

Эта концепция, которая по сути шла от Бухарина и основывалась на частично неверной интерпретации ленинской работы «О кооперации», имела некоторые разумные аспекты, но для генеральной линии социалистического строительства она была слишком односторонней. В условиях нэповской рыночной экономики она вела не только к росту производства зерна, но и к совершенно другим результатам, а именно к более быстрому социальному расслоению крестьянства на бедных и богатых крестьян, к росту числа богатых середняков, а также кулаков, то есть слоя сельских капиталистов. Они могли накапливать денежный капитал, но не могли использовать его ни в производстве, ни для потребления, так как промышленность не была способна удовлетворить спрос. Следовательно, их заинтересованность в дальнейшем увеличении производства угасла, и они уже больше не хотели поставлять товарное зерно государству по низким фиксированным ценам, а предпочитали продавать его на свободном рынке, на котором можно было достичь спекулятивных цен, либо припрятывать его, надеясь на повышение государственных цен. Всё это в хлебозаготовительной кампании 1927/1928 года не только привело к уже знакомым трудностям, но и приобрело угрожающие масштабы, так как хлебозаготовкам было оказано открытое сопротивление.

Даже возврат к ещё недавно осуждавшимся чрезвычайным мерам принуждения не давал перспективы для обеспечения необходимого количества зерна. Центральный Комитет мобилизовал все силы партии на предотвращение зернового кризиса и его последствий. Сталин сам говорил об этом:

> «В этих именно целях и были даны две первые директивы ЦК ВКП(б) о хлебозаготовках (первая — 14.XII.1927 г. и вторая — 24.XII.1927 г.). Ввиду того, однако, что эти директивы не возымели действия, ЦК ВКП(б) оказался вынужденным дать 6.I.1928 года третью директиву, совершенно исключительную как по своему тону, так и по своим требованиям. Директива эта кончается угрозой по адресу руководителей партийных организаций в случае, если они не добьются в кратчайший срок решительного перелома в хлебозаготовках. Понятно, что такая угроза может быть пущена в ход лишь в исключительных случаях, тем более что секретари парторганизаций работают не ради службы, а ради революции. Тем не менее, ЦК счёл уместным пойти на этот шаг ввиду тех исключительных обстоятельств, о которых говорилось выше»[87].

Но даже массовые угрозы (какие именно неприятности ожидали тех, кому они были направлены, осталось без упоминания) не принесли результатов, из-за чего Сталин в январе 1928 решил сам осуществить инспекционную поездку в Сибирь для решения кризисной ситуации на «хлебном фронте». Однако он вынужден был констатировать, что сопротивление значительной части крестьянства было настолько сильно, что угрозы голода уже едва ли можно было избежать.

Это заставило Сталина осознать, что односторонняя линия группы вокруг Бухарина, Рыкова и Томского, которую он сам — хотя и с колебаниями — поддерживал и проводил, фактически потерпела крах. Вместо того, чтобы «врастить» крестьянство в социализм, она привела к отрыву от крестьян, к разрушению союза между рабочим классом и крестьянством, и, что было особо опасно, к нехватке зерна, угрожавшей как снабжению населения и Красной Армии, так и необходимому экспорту, а тем самым и импорту других товаров. Это было объективным результатом той «линии партии», которую он до сих пор проводил в борьбе против левой оппозиции. Сталин вынужден был признать, что «всё это, соединённое с такими ошибками в нашей работе, как запоздалый подвоз промтоваров в деревню, недостаточность сельхозналога, неумение извлечь денежные излишки из деревни и т. п., — создали условия, приведшие к кризису в хлебозаготовках»[88].

В таких условиях, которые были по большей части результатом проводившейся до того времени партийной линии, Сталин должен был решить, какие изменения теперь были необходимы для выхода из этой кризисной ситуации. Какие существовали альтернативы?

Можно было продолжать прежний курс, сделать богатым середнякам и кулакам ещё больше уступок, выполнить их требования, чтобы они имели больше заинтересованности в увеличении производства хлеба и поставляли государству больше зерна. Бухарин, Рыков и Томский якобы были готовы на это, как позже утверждал Сталин, что, однако, совершенно точно не соответствовало действительности. Поскольку это означало бы допустить капитализм в деревне, а также, через торговлю, и в городе в таком масштабе, что это закрыло бы путь к социализму и, следовательно, сделало бы возможным восстановление капитализма. Нет никаких причин сомневаться, что Бухарин и его сторонники даже и не думали о восстановлении капитализма как общественного строя.

На самом деле они хотели осуществить серьёзные исправления прежнего курса, в основном в отношении слоя кулаков. Они подали такие предложения в Политбюро, но Сталин проигнорировал их, так как хотел использовать необходимую смену партийной линии для усиления своего личного влияния путём вывода из Политбюро тех оставшихся членов, которые ещё происходили из старой гвардии Ленина. Почему? Без сомнения, потому, что Бухарин, Рыков и Томский продолжали сохранять определённую меру самостоятельности, а также потому, что они всё ещё воплощали в себе остатки коллективности руководства. Сейчас Сталин, очевидно, увидел момент, подходящий для того, чтобы окончательно положить этому конец.

Второй вариант состоял в том, чтобы насильственно сломить сопротивление крестьянства, то есть в определённой мере вернуться к методам военного коммунизма и обязательной поставкой хлеба (продразвёрсткой) гарантировать снабжение и экспорт. Но это означало бы обострить классовую борьбу настолько, что она должна была бы привести к гражданской войне. Таким образом союз между рабочим классом и крестьянством был бы надолго уничтожен, и тогда действительно могли бы возникнуть условия для контрреволюции и для восстановления капитализма.

Третья возможность состояла в том, чтобы объединить в основном бедных крестьян, производивших лишь для собственных потребления и почти не производивших товарного зерна, в производственные кооперативы (колхозы), чтобы тем самым повысить товарное производство зерна. Это был именно тот путь, который Ленин и Троцкий с самого начала переходного периода называли единственным пригодным способом перехода крестьян к социализму. Но это решение потребовало бы сразу обеспечить их тракторами, сельскохозяйственными машинами и инвентарём настолько, чтобы стало возможным эффективное ведение хозяйства на больших площадях. У бедняков не было ни тяглового скота, ни машин, их сохи не могли обрабатывать большие площади. Однако для этого было также необходимо, чтобы большие преимущества кооперативных предприятий были бы заметны и их можно было бы демонстрировать на уже существующих и хорошо работающих производственных кооперативах, и чтобы велась соответствующая работа по убеждению, как этого требовал Ленин. Но таких успешных сельскохозяйственных предприятий, которые можно было поставить в пример, не было нигде, всего этого не было и в помине.

Сталин сам вынужден был это признать, заявляя:

> «Что же касается охвата сельского хозяйства, так сказать, изнутри, по линии сельскохозяйственного производства, то в этой области сделано у нас страшно мало. Достаточно сказать, что колхозы и совхозы дают в настоящее время всего 2 проц. с лишним всей сельскохозяйственной продукции и 7 проц. с лишним товарной продукции»[89].

Но почему было сделано так мало для этого? Почему было допущено, чтобы 90 процентов товарного зерна поставлялось единоличными хозяйствами? Потому что Центральный Комитет под руководством Сталина, Бухарина, Рыкова и Томского проводил неверную линию и объявлял серьёзные предупреждения оппозиции всего лишь капитулянтством и антипартийной линией. Такое отношение, очевидно, было вызвано не столько фактами, сколько слепой враждебностью к оппозиционерам, при этом личные мотивы, к сожалению, здесь играли несоразмерную роль.

Значит, Сталин знал необходимые предпосылки коллективизации. Он сам об этом говорил неоднократно.

> «Всеохватывающая коллективизация наступит тогда, когда крестьянские хозяйства будут перестроены на новой технической базе в порядке машинизации и электрификации, когда большинство трудового крестьянства будет охвачено кооперативными организациями, когда большинство деревень покроется сельскохозяйственными товариществами коллективистского типа. К этому дело идёт, но к этому дело ещё не пришло и не скоро придёт»[90].

А для того, чтобы подготовить такое развитие, нужно было ускоренно развивать промышленность, чтобы производить необходимые трактора, инструменты и машины. Но это правильное требование оппозиции было отвергнуто как «сверхиндустриализация». Сталин также знал, что крестьяне как действующие частным образом землевладельцы по своей мелкобуржуазной природе не были сами по себе склонны к коллективным формам труда и к социализму, а, как он сам говорил, должны были быть приведены к ним примером и убеждением на добровольной основе, что, естественно, требовало времени.

Поэтому сейчас он попал в дилемму, которая в конечном счёте оставила ему лишь возможность начать коллективизацию сельского хозяйства при отсутствии — по его собственной вине — как технических, так и идеологических условий.

В этих обстоятельствах, возникших, однако, в результате предыдущей ошибочной политики, он практически не имел другого выхода, поскольку он никоим образом не мог вернуться к капитализму, а также не хотел рисковать новой гражданской войной. Поэтому внезапный поворот к коллективизации и в необходимой связи с этим к ускоренной индустриализации стал теперь неизбежным, и в этом смысле также исторически необходимым. Но в то же время он был и панической реакцией на внезапно выявившееся фиаско прежней линии партии, поскольку она вовсе не была результатом глубокого анализа и обдуманной дальновидной политики, как Сталин позже стремился представить. Это было именно характерной чертой прагматически-утилитарной политики Сталина: она не основывалась на тщательном анализе объективных условий и возможностей, из-за чего он не был способен найти курс с долговременной перспективой.

Вопрос, из-за чего Сталин вопреки решениям XV съезда и вопреки своим собственным заявлениям осуществил эту внезапную смену курса, часто обсуждался и зачастую представлялся непонятным произволом. Так, Ганс Кальт в своей в целом весьма поучительной работе об истории СССР спрашивает:

> «Почему произошло это объявление войны кулакам и многим середнякам в советской деревне? […] Это ведь был решающий шаг в сторону от ленинского наследия к тому вырождению, которое сегодня часто называют сталинизмом»[91].

Совершенно правильно Кальт отвергает как неубедительное данное позднее объяснение, что нависшая международная угроза Советскому Союзу заставила Сталина перейти к срочно ускоренной индустриализации и к насильственной коллективизации для обеспечения обороноспособности страны. Также и то предположение, что Сталин таким образом преимущественно стремился к более сильной мобилизации рабочего класса и сельской бедноты, Кальт считает необоснованным, и ниже он ставит решающий вопрос:

> «Побудила ли Сталина к этому повороту жажда власти? При этом неизбежно и те двое, которых Ленин пятью годами ранее в своём письме к ЦК рекомендовал на руководящие посты и которые, помимо Сталина, ещё оставались в руководстве, а именно Бухарин и Пятаков, тоже должны были перейти на другую сторону. Было ли это основным намерением Сталина?

> Хотя для кого-то признание этого может оказаться болезненным, многое свидетельствует в пользу его истинности»[92].

Однако в этом Кальт ошибается, как и многие другие авторы, желающие приписать внезапный поворот сталинской политики только его чертам характера и прежде всего его жажде власти, так как этим они игнорируют объективные и общественные условия, возникшие вследствие его политики, и таким образом остаются в рамках субъективистского понимания истории. Фактически именно эти объективные условия заставили его выбирать из вышеупомянутых альтернатив, и поскольку две первых по разным причинам были невозможны для него, то в данных обстоятельствах лишь третья казалось ему наиболее подходящей. Тот факт, что он выбрал её, в то же время показывает и некоторые из черт его характера: его беспринципность, проявившуюся в его прагматически-волюнтаристской политике (причём он, нимало не сомневаясь, перенял большинство предложений оппозиции, против которых он до того момента боролся как против троцкизма), его сознание и желание власти, связанное с его убеждением, что насилием можно достигнуть всего, и его цинизм и грубость в отношениях с соратниками.

Он сознавал, что этим решением он должен начать борьбу против Бухарина, Рыкова, Томского и их сторонников, но это вполне его устраивало, потому что он, убрав их, мог ликвидировать последние остатки коллективности, которая ещё могла существовать в Политбюро. В этом пункте Кальт, конечно, прав, но это не было главной причиной. Кроме того, в данном случае он ошибается ещё и в отношении личностей, так как тогда препятствием для Сталина был не Пятаков, а близкие к Бухарину Рыков и Томский, как члены Политбюро с ленинских времён. А Пятаков тогда только что отошёл от оппозиции Троцкого, Зиновьева и Каменева и покорился Сталину. Позднее он был назначен директором Госбанка, выбран в ЦК и затем как первый заместитель наркома тяжёлой промышленности Орджоникидзе играл решающую роль в процессе индустриализации, до тех пор, как в сентябре 1936 года он был арестован и на процессе так называемого «параллельного центра» в 1937 году приговорён к смертной казни и расстрелян.

Внезапный поворот Сталина своими последствиями привёл к ещё большей панике во всём сельском хозяйстве, так как он произошёл совершенно неожиданно. Но из того факта, что как индустриализация, так и коллективизация сельского хозяйства были необходимы для строительства социализма и потому прогрессивны, нельзя сделать вывод, что этот поворот в сталинской политике нужно расценивать исключительно положительно, как это зачастую делалось и делается. Потому что при этом нельзя упускать из внимания ни ненужную задержку, ни насильственные методы принуждения, ни отрицательные экономические, социальные, политические и идеологические последствия. Они не были ни необходимыми, ни неизбежными, а привели к большим социальным потерям (в частности, к катастрофическому голоду) и к другим отклонениям в развитии, от которых Советский Союз страдал в течение долгого времени.

И сейчас за этой новой «линией» Сталина следовали лишь с колебаниями, потому что, очевидно, было невозможно за короткое время достигнуть того, чтобы создающиеся колхозы преодолели хлебный дефицит. Кроме того, новый курс противоречил решению только недавно произошедшего XV съезда, высказавшегося против слишком торопливой коллективизации. Поэтому Сталин сначала выдвинул лозунг:

> «Значит ли это, что мы переносим центр тяжести уже теперь на совхозы и колхозы? Нет, не значит. Центр тяжести остаётся на данной стадии в области дальнейшего поднятия индивидуального мелкого и среднего крестьянского хозяйства. Но это значит, что одной лишь этой задачи уже недостаточно теперь. Это значит, что настало время, когда мы должны эту задачу дополнить практически двумя новыми задачами о развитии колхозов и развитии совхозов»[93].

Почему момент для перехода к коллективизации настал только после того, как прежняя партийная линия потерпела крах — об этом Сталин не сказал ни слова, а оборот «это значит» не является аргументом ни по факту, ни по логике. Сталин должен был также признать, что из-за ошибок его политики союз между рабочим классом и крестьянством был нарушен. Это была ещё не «размычка», по его выражению, но и не «пустяковина», потому что это была

> «угроза смычке рабочего класса и крестьянства. Этим, собственно, и объясняется, что у некоторых работников нашей партии не хватило спокойствия и твёрдости для того, чтобы трезво и без преувеличений оценить создавшееся положение»[94].

Последняя фраза примечательна не только странной логикой — точнее, её отсутствием, — но и тем, что она ещё раз ясно показала, каким образом сталинская идеология представляла все негативные результаты неправильной политики, а именно: «некоторые работники» не смогли трезво оценить положение, но это были в основном работники низшего звена, в то время как ЦК и генеральный секретарь, конечно же, всегда следовали правильной «линии партии». Но в данном случае стрела была пущена главным образом в Бухарина, Рыкова и Томского и их сторонников в наркоматах сельского хозяйства и финансов, среди которых был, в частности, заместитель наркома Фрумкин, имя которого Сталин позже, уже в 1952 году (после XIX съезда), использовал против Микояна, так как и тот и другой якобы слишком потакали крестьянству. Выход из кризисной ситуации должен был сейчас состоять в начале коллективизации,

> «чтобы объединить постепенно обособленные мелкие и средние крестьянские хозяйства в крупные коллективы и товарищества, как совершенно добровольные объединения, работающие на базе новой техники, на базе тракторов и прочих сельскохозяйственных машин»[95].

Однако и сам Сталин сознавал, что такие преобразования сельского хозяйства невозможны за два или три года, они потребуют многих лет напряжённого строительства, как он сам выразился.

В то время как ещё совсем недавно оппозиция упрекалась в том, что она преувеличивает опасность капиталистических сил, из-за чего впадает в отчаяние и пораженчество и распространяет капитулянтскую идеологию, теперь в речах Сталина внезапно появляются совсем другие ноты, и сейчас говорилось уже о правом оппозиционном уклоне в партии.

> «В чём состоит опасность правого, откровенно оппортунистического уклона в нашей партии? В том, что он недооценивает силу наших врагов, силу капитализма, не видит опасности восстановления капитализма, не понимает механики классовой борьбы в условиях диктатуры пролетариата и потому так легко идет на уступки капитализму, требуя снижения темпа развития нашей индустрии, требуя облегчения для капиталистических элементов деревни и города, требуя отодвигания на задний план вопроса о колхозах и совхозах, требуя смягчения монополии внешней торговли и т. д. и т. п.»[96]

Все элементы «линии партии», которые до сих пор энергично защищались от оппозиции как единственно правильные и «ленинские», сейчас внезапно стали «опасностью», а их недооценка — «правым уклоном».

Хотя Сталин до нынешнего момента поддерживал линию Бухарина и Томского, исходившую из постепенного врастания крестьянства в социализм, и потому сделал её «линией партии», сейчас он всё больше и больше удалялся от этого курса. Он ссылался на ту верную идею, что социализму нужна единая экономическая основа.

> «Нельзя без конца, т. е. в продолжение слишком долгого периода времени, базировать Советскую власть и социалистическое строительство на двух разных основах, на основе самой крупной и объединённой социалистической промышленности и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского хозяйства. Нужно постепенно, но систематически и упорно переводить сельское хозяйство на новую техническую базу, на базу крупного производства, подтягивая его к социалистической промышленности. Либо мы эту задачу разрешим, — и тогда окончательная победа социализма в нашей стране обеспечена, либо мы от неё отойдём, задачи этой не разрешим, — и тогда возврат к капитализму может стать неизбежным»[97].

Хотя основная идея совершенно верна, выводы, которые Сталин сделал из неё, недостаточно продуманы, так как социалистическое преобразование сельского хозяйства ещё не гарантирует окончательной победы социализма и не делает восстановление капитализма навсегда невозможным. Однако несмотря на понимание того, что коллективизация сельского хозяйства необходима для достижения социализма, Сталин всё же хотел сохранить приоритет единоличных сельских хозяйств, так как он встретил сопротивление в Политбюро и поэтому должен был поначалу искусно маневрировать. Он столкнулся с опасением многих членов Политбюро, что слишком поспешная и слишком принудительная ускоренная коллективизация могла создать большие трудности и поставить под удар хлебозаготовки. И сам Сталин знал, что наибольшая часть товарного зерна поставляется частными хозяйствами середняков и кулаков.

> «Понятно, что ежели подойти к делу с точки зрения удельного веса тех или иных форм сельского хозяйства, то на первое место надо поставить индивидуальное хозяйство, ибо оно даёт почти в шесть раз больше товарного хлеба, чем колхозы и совхозы. Но если подойти к делу с точки зрения типа хозяйства, с точки зрения того, какая из форм хозяйства является наиболее близкой нам, то на первое место надо поставить колхозы и совхозы, представляющие высший тип сельского хозяйства в сравнении с индивидуальным крестьянским хозяйством. Неужели ещё надо доказывать, что обе точки зрения одинаково приемлемы для нас?»[98]

Конечно, совершенно верно то, что социалистическое сельское хозяйство может развиваться только в форме колхозов и совхозов, но эта идея в политике, проводившейся до тех пор, в основном игнорировалась. Беспринципность, прагматизм и неустойчивый характер сталинистской политики и идеологии особенно ясно проявляется в формуле, что обе точки зрения одинаково приемлемы. Какой смысл был в том, чтобы теоретически поставить колхозы на первое место, если в практической экономической политике индивидуальное крестьянское хозяйство продолжало занимать первое место?

Эта внезапная перемена, так же как и неясные заявления Сталина внутри партии, естественно, привели к заметной неуверенности, появились слухи, что в Политбюро существуют большие расхождения взглядов. Сталин сначала решил выступить против этих слухов. На вопрос «Ну, а как в Политбюро? Есть ли в Политбюро какие-либо уклоны?» он ответил: «В Политбюро нет у нас ни правых, ни „левых“, ни примиренцев с ними. Это надо сказать здесь со всей категоричностью»[99].

Это заявление было настолько же категорично, насколько и неверно, так как в Политбюро были не только колебания, но и сопротивление. Даже у верных последователей Сталина появились сомнения: Калинин и Ворошилов выразили опасения в возможности нарушения снабжения, Орджоникидзе и Рудзутак присоединились к ним. Только Молотов, Микоян и Куйбышев поддержали действия Сталина. Когда выяснилось, что колхозы, создававшиеся вначале медленно, совсем не могли компенсировать дефицит зерна, он начал продвигать ускорение коллективизации. Партработники сельскохозяйственных регионов теперь под постоянным давлением ЦК начали соревноваться за лучшие результаты, потому что их работа оценивалась по прогрессу коллективизации.

Но таким образом очень быстро пошла лавина, буквально накрывшая деревню. Поднятый Сталиным лозунг «ликвидации кулака как класса» и широкой коллективизации сельского хозяйства вызвал всё более частое использование насильственных средств принуждения, так как крестьянские массы вовсе не собирались добровольно вступать в колхозы, ещё не обладавшие материально-техническим оснащением для эффективного ведения хозяйства на больших площадях. Однако партработники были вынуждены объявлять о быстром прогрессе коллективизации. Самым важным аргументом, которым достигалось «добровольное вступление» не только отдельных крестьян, но и целых деревень и регионов, зачастую был наган (распространённое тогда оружие) и угроза ГПУ.

Кроме того, не существовало чётких правил того, какие сельские производительные силы и в какой форме должны обобществляться, так что зачастую и мелкий скот, и дворовая птица, и все инструменты экспроприировались и помещались в колхозные фонды. Также недостаточно чётко было указано, кого нужно считать кулаком, так что и большая часть сколько-нибудь богатых середняков считалась вражескими капиталистическими элементами и поэтому их без остатка экспроприировали, выгоняли из дома и депортировали в дальние регионы Сибири и Казахстана.

В то время как Сталин ещё недавно недвусмысленно заявлял, что борьба с кулаками должна вестись исключительно на экономическом поле, что экспроприации противозаконны и что чрезвычайные меры должны использоваться только в случае нарушения законности в отношении спекуляции хлебом, теперь классовая борьба против них осуществлялась преимущественно неприкрытым насилием вплоть до уничтожения, причём важный мотив этой политики состоял в намерении с помощью экспроприированных у кулаков средств производства обеспечить хотя бы минимальное оснащение колхозов, так как сельская беднота и малоземельные едва ли обладали большими средствами производства. Но ведь можно было бы принимать и тех многоземельных крестьян, которые относились лояльно к советской власти. Такое предложение сделала комиссия ЦК, выработавшая ведущую линию для коллективизации, но Сталин резко отверг её. Он хотел насильно обострить классовую борьбу и «ликвидировать кулачество как класс», хотя с точки зрения марксистской классовой теории совершенно бессмысленно называть классом маленький общественный слой крестьянства, многоземельных или кулаков, так как единичные слои неоднородного крестьянства не составляли самостоятельного класса, и переходы между середняками и кулаками часто были весьма текучими[100]. Но практическая политика Сталина плевала на марксистскую теорию, чаще всего достаточно было сослаться на всевозможные цитаты из Ленина, чтобы одёрнуть противников этой неверной «линии» и обезоружить их, хотя в этом случае не было даже и подходящей цитаты из Ленина.

Однако это насильственное взаимное обострение классовой борьбы на селе, вскоре принявшее черты гражданской войны, создало благоприятные политико-идеологические условия, позволившие Сталину не только убрать своих противников из Политбюро, но и подорвать остатки коллективности и тем самым очень приблизиться к своей цели — единоличной власти. Из-за этого дискуссии в Политбюро приобрели характер личных нападок, так как Сталин сразу начал непривычно резко критиковать Бухарина и с помощью интриг дискредитировать его, что очень обеспокоило даже Орджоникидзе. В письме Рыкову он писал:

> «Без невероятно жестоких потрясений в партии не пройдёт никакая дальнейшая драка. Надо исходить из этого. Я глубоко убеждён, что изживём всё. По хлебу и другим подобным вопросам можно спорить и решать, но это не должно вести к драке […] Коренных разногласий нет, а это главное […] По-видимому, отношения между Сталиным и Бухариным значительно испортились, но нам надо сделать всё возможное, чтобы их помирить»[101].

Так думали по крайней мере многие члены Политбюро, так как к тому времени все осознали, что прежняя линия партии нуждается в серьёзном исправлении. Поскольку Бухарин и Рыков тоже выдвинули предложения в этом духе, речь на самом деле должна была идти лишь о нахождении подходящего пути для исправления. Поэтому в действительности не было фактической причины для обострения разногласий. Но почему же дискуссия в Политбюро всё-таки привела к столь острому столкновению и даже к исключению Бухарина, Рыкова и Томского из Политбюро? Хлевнюк считает:

> «Трения в Политбюро необязательно привели бы к полному расколу, если бы никто из членов „коллективного руководства“ не предъявлял претензий на единоличную власть»[102].

Это объяснение, скорее всего, попадает в точку.

Следствием насильственной экспроприации кулаков (раскулачивания), которые были депортированы, и многих середняков, которые были принуждены войти в колхозы, стало то, что сопротивление крестьян росло, и во многих регионах произошли многочисленные восстания и ситуации, близкие к гражданской войне. Напуганные крестьяне начали забивать свой скот и укрывать зерно, так как они просто хотели обеспечить своё будущее пропитание. Так коллективизация, ускоренная устрашением, принуждением и насилием, привела не только к настоящему хаосу, но и к огромному регрессу сельскохозяйственного производства. Поскольку из-за плохих погодных условий к тому же случилась большая засуха, дефицит продуктов питания был настолько велик, что в начале 1930-х годов обширные части страны — прежде всего Украина — были поражены большим голодом с огромными жертвами. Нужно было вновь ввести питание по карточкам. Об этом в решениях или докладах не было упомянуто ни словом, всегда объявлялось только о больших успехах коллективизации. В таких обстоятельствах, конечно, было естественно, что в Политбюро произошли острые споры. Бухарин, Рыков и Томский резко воспротивились этому авантюристическому курсу Сталина, обрушившему страну в глубокий кризис, и пригрозили своей отставкой. Но Калинин, Ворошилов, Орджоникидзе и Рудзутак вскоре отказались от сопротивления, так что Сталин снова был уверен в своём большинстве, и теперь только Бухарин, Рыков и Томский противостояли сталинскому курсу. Поэтому Сталин смог перейти в наступление. Вопреки своему прежнему заявлению, что в Политбюро нет разногласий, Сталин теперь сказал:

> «Товарищи! Как это ни печально, приходится констатировать факт образования в нашей партии особой группы Бухарина в составе Бухарина, Томского, Рыкова»[103].

И он назвал их «правым уклоном», группой капитулянтов, которые хотят не преодолеть капиталистические элементы в промышленности и сельском хозяйстве, а дать им полную свободу развития.

> «Основная беда бухаринцев состоит в том, что у них имеется вера, убеждение в дело облегчения и развязывания кулака, как средство разрешения наших хлебных и всяких иных затруднений. Они думают, что ежели облегчим кулака, не будем ограничивать его эксплуататорских тенденций, дадим ему волю и т. д., то затруднения будут уничтожены и политическое состояние страны будет улучшено. Нечего и говорить, что эта наивная вера бухаринцев в спасительную роль кулака представляет такую смехотворную бессмыслицу, которую не стоит даже критиковать»[104].

В способе коллективизации сельского хозяйства, так же как и в отношении к критикам этой практики в Политбюро, проявились новые элементы сталинского подхода к проблемам социалистического строительства, повлиявшие на структуры и механизмы социалистического общества и затем ставшие элементами специфической сталинистской системы власти. Здесь впервые стало совершенно ясно, что Сталин придавал насилию и принудительным методам в процессах социальных преобразований важнейшее значение. Он считал их более действенными, чем завоевание людей путём просвещения, образования и убеждения.

Выявилась и ещё одна специфическая важная черта по-сталински сформированной идеологии и психологии: вина перекладывается на других, собственные ошибки беззастенчиво приписываются другим, вне зависимости от их постов и близости положения. Соратники дискредитируются ложными обвинениями, оскорбляются и высмеиваются.

Когда Бухарин в статье под названием «Заметки экономиста» обратил внимание на некоторые опасности нового курса Сталина и когда эту статью использовали противники сталинской политики, тогда Сталин защищал его от критиков и пояснял, что Бухарин указал лишь на теоретическую возможность определённых негативных последствий. Но вскоре после того он заявил:

> «Статья Бухарина „Заметки экономиста“ явным образом говорила о том, что в Политбюро не всё обстоит благополучно, что, во всяком случае, один из членов Политбюро пытается пересмотреть или „поправить“ линию ЦК. Для нас, для большинства членов Политбюро, во всяком случае не подлежало сомнению, что „Заметки экономиста“ являются антипартийной эклектической статьёй»[105].

То, что ещё недавно принималось как мнение, на которое имеют право в дискуссии, теперь стало антипартийными взглядами, так как изменились пропорции большинства в Политбюро из-за колебаний некоторых членов.

Тот факт, что Калинин и Рудзутак достаточно быстро присоединились к Сталину, Хлевнюк объясняет тем, что Сталин смог надавить на них, обладая некоторыми компрометирующими документами из их прошлого[106].

Быстрая смена убеждений, называемая гибкостью, принадлежала к сталинской политике и идеологии и рассматривалась как выражение особой преданности и твёрдости. Приспособление к взглядам «вождя» было неизбежным следствием прагматического волюнтаризма, который зачастую приводил к настоящим зигзагам в политике и заставлял сторонников колебаться вместе с ними. В данном случае Сталин не только поддерживал бухаринскую концепцию и защищал её от левой оппозиции, он также принимал соответствующие ей решения и заботился об их практической реализации. Как генеральный секретарь он за это нёс главную ответственность. Если он теперь характеризовал ту же самую концепцию как «антипартийную», то, значит, он сам был «антипартийным». Либо, если он не осознавал её «антипартийность», можно было бы критиковать его за неспособность к руководству и за недостаток революционной бдительности, или даже понизить его в должности.

Но ничего подобного не произошло. Ошибки всегда делали другие: члены Политбюро, которые не хотели поддержать новую линию насильственной ускоренной коллективизации. Сталин не считал нужным критический анализ прежней политики, приведшей к кризису, и не представил убедительных аргументов, обосновывающих «новую линию». Сталин считал достаточным выставить своего прежнего главного теоретика Бухарина дураком, «не понимающим механики классовой борьбы», то есть, очевидно, ничего не понимающим в марксизме.

В этих спорах Сталин также стремился показать себя теоретиком. Однако это происходило не столько путём вклада в теорию, сколько уничижением и дискредитацией теоретических голов среди руководства ВКП(б). Этот метод он уже применял против Троцкого, Каменева и Зиновьева, а сейчас и Бухарин стал жертвой таких нападок. Приведя замечание Ленина, что Бухарин не полностью понимал марксову диалектику, Сталин сейчас заявил, что

> «Бухарин теоретик, но теоретик он не вполне марксистский, теоретик, которому надо еще доучиваться для того, чтобы стать марксистским теоретиком»[107].

Сталин, однако, не ограничился критикой фактических ошибок Бухарина, которые в большой степени были и его собственными ошибками. Он стремился надолго подорвать престиж Бухарина как марксиста, уничтожить его как теоретика и представить его противником Ленина. Бухарин, согласно Сталину, представляет собой «картину теоретических вывихов и теоретических претензий»[108] и является «образчиком гипертрофированной претенциозности недоучившегося теоретика»[109].

Впервые Сталин присвоил себе роль высшего судьи и в марксистской теории.

Здесь заслуживает упоминания и чрезвычайно интересный новый аспект, а именно утверждавшаяся Сталиным связь так называемой бухаринской группы с троцкистской оппозицией. То есть аспект «заговора».

Из разговора между Бухариным и Каменевым в то время Сталин сделал вывод:

> «Взять, например, такой факт, как закулисные переговоры Бухарина с группой Каменева, связанной с троцкистами, переговоры об организации фракционного блока, об изменении политики ЦК»[110]

Утверждение об организованной связи и «правой оппозиции» с Троцким, казалось, было очень важным для Сталина. Позже выяснилось, почему. В случае «вождей» как левого, так и правого «уклонов» речь шла, согласно Сталину, об агентах империализма и фашизма, завербованных и возглавляемых Троцким, за что он велел их арестовать и расстрелять. Если не в политике, то по крайней мере в преследовании своих противников Сталин действовал очень последовательно и с далёким прицелом.

Бухарин, Рыков и Томский — три важнейших после генерального секретаря функционера ВКП(б) — как представители «правого уклона» и тем самым члены антипартийной фракции были исключены из Политбюро. Первым Бухарин, спустя короткое время — Рыков и Томский. Бухарин, после Зиновьева, был председателем Исполкома Коминтерна и главным теоретиком Сталина, Рыков, после Ленина, занимал пост председателя Совнаркома, а Томский руководил профсоюзами. Все трое остались в ЦК, но там были перемещены на более низкие посты. В Политбюро их заменили безусловные сторонники Сталина.

Так как Сталин сейчас обязательно должен был чрезвычайно ускорить индустриализацию страны для производства необходимых сельскому хозяйству тракторов, грузовиков и машин, то он использовал предложения к тому времени исключённой и преследуемой «левой оппозиции». В ней посчитали это сближением с их позициями и начали думать о том, не лучше ли в интересах социализма сотрудничать со Сталиным, чем продолжать действовать безрезультатно. Сталин дал указания в этом направлении, и поэтому многие ведущие члены оппозиции прислали покаянные заявления, чтобы быть вновь принятыми в партию и чтобы иметь возможность активно принять участие в социалистическом строительстве. Таким образом Зиновьев и Каменев, Раковский, Радек, Пятаков и многие другие вернулись в партию.

Можно сегодня критиковать их покорение Сталину как беспринципную капитуляцию, но это было бы слишком легкомысленным суждением. Нужно признать, что они, по-видимому, хотели во времена быстрых и в принципе правильных и нужных для социализма преобразований быть не только пассивными наблюдателями. Они хотели принимать в этом участие как убеждённые коммунисты. Это было смыслом их жизни. Это было возможно только в том случае, если они будут вновь приняты в партию и таким образом в определённом смысле будут реабилитированы. Ради этого они пошли на много компромиссов. Поэтому нужно быть сдержанными в моральном осуждении, тем более что в то время ещё нельзя было предвидеть, к каким последствиям приведёт дальнейшее насаждение сталинизма.

Мнения оппозиционеров в этом отношении разнились в диапазоне от последовательного неприятия сталинизма Троцким, видевшим в нём огромнейшую опасность для социализма, до условного или даже безусловного сотрудничества, как например в случае Каменева, Зиновьева и Пятакова. Кроме того, нужно принять во внимание, что большинство ведущих оппозиционеров из-за перенесённых преследований, возможно, уже видели острую опасность для своей жизни и для жизни своих близких.

Таким образом, многочисленные члены оппозиции давали согласие быть вновь принятыми в партию и занимали важные партийные и административные посты, если они были готовы покаяться в своих «грехах» и публично прославлять Сталина. Они все должны были проглотить эту горькую пилюлю, вне зависимости от того, были ли эти покаяния искренними или лицемерными. Кто не был готов сделать это, тот не был принят.

Каменев стал директором Института Мировой Литературы и добился больших заслуг в издании и публикации многих произведений мировой литературы на русском языке. Кроме того, он написал выдающуюся биографическую работу о самом известном русском революционном демократе, Чернышевском, чьи книги имели большое влияние на русских социалистов.

Зиновьев стал членом редакции теоретического партийного органа «Большевик», а Пятаков, которого Ленин называл одной из самых способных голов среди молодых партийных руководителей, стал сначала директором государственного банка, а потом фактически важнейшим организатором и руководителем всей индустриализации на посту первого заместителя наркома тяжёлой промышленности.

Этот наркомат формально руководился членом Политбюро Орджоникидзе, чем подчёркивалась его особая важность, но тот слабо разбирался в экономике, так что Пятаков стал действительным руководителем.

Бухарин, который во всяком случае был боевой натурой, также покорился Сталину и стал главным редактором правительственной газеты «Известия», после того он как в течение некоторого времени руководил Научно-техническим управлением Высшего совета народного хозяйства. Кроме того, он, после реорганизации Академии наук, был избран её членом и затем играл важную роль в экономической жизни Советского Союза. На XVII съезде в 1934 году Бухарин — так же, как и Рыков — был избран кандидатом в Центральный Комитет, что, однако, для многолетнего члена Политбюро во времена Ленина не было особым почётом.

Бухарин как член Конституционной комиссии по большей части сформулировал текст новой конституции Советского Союза, которая, естественно, называлась «Сталинской конституцией».

Рыков стал наркомом почты и телеграфа.

Радек, который был блестящим журналистом и знатоком международных отношений и политики, стал советником Сталина по международным делам и, кроме того, соавтором новой конституции. Но в то же время он был и циничным придворным писателем, который всегда с энтузиазмом восхвалял Сталина и своими статьями начал популяризовать культ его личности.

Большой вклад, который все они внесли во время Октябрьской революции, гражданской войны и строительства социалистического общества, позже не помешал Сталину без зазрения совести послать их на смерть. Для его судебных процессов во время террора ему были нужны знаменитые жертвы. С одной стороны эта история трагична, с другой же стороны она позволила осознать, к каким преступным эксцессам может привести единоличная неконтролируемая власть, если её вовремя не прекратить.

В то же время в этом можно было распознать важную черту характера Сталина: человеческие отношения, как между близкими родственниками, так и между бывшими соратниками, для него не существовали. Примером этого может быть его отношение к своему старшему сыну Якову Джугашвили, который, будучи артиллерийским офицером, 16 июля 1941 года попал в немецкий плен. Сталин не признал своё отцовство, а также приказал арестовать свою невестку, так как из-за якобы дезертирства своего мужа она считалась политически неблагонадёжной. Яков Джугашвили в апреле 1943 года умер в концлагере Заксенхаузен.

Все люди были для Сталина лишь средством для достижения цели.

### 2.7. Создаётся культ личности Сталина

В декабре 1929 года Сталин отпраздновал своё 50-летие. С этого момента начал формироваться культ его личности. Условия не позволяли пышного публичного празднования, так как страна находилась в глубоком кризисе. Кроме того, очень скромное празднование, которое за девять лет до того было устроено по поводу 50-летия Ленина, ещё было живо в памяти. Однако вышел «Юбилейный выпуск» «Правды», в котором Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе и другие рассыпались в похвалах Сталину. Они называли его «лучшим ленинцем» и «гениальным вождём». Ещё в 1925 году по предложению Молотова город Царицын, с согласия Сталина, был переименован в Сталинград. Ленин никогда бы не потерпел таких предложений.

Всего через несколько лет имелся уже не только Сталинград, но и Сталино, Сталинск и Сталинабад. А в апогее сталинского культа дозволялось женское имя «Сталина».

Годы с 1929 по 1934 были отмечены ускоренной индустриализацией страны и дальнейшим развитием коллективизации. Поскольку незаконных насильственных эксцессов при «убеждении» середняков стало слишком много, Политбюро своим решением обязало Сталина, который сам навязал этот курс, высказаться против этого. В статье «Головокружение от успехов», появившейся 2 марта 1930 года в «Правде», он объявил большим успехом то, что уже 50 процентов крестьянских хозяйств было коллективизировано. Однако он выступил против нарушения добровольности, которое, по его словам, зачастую происходило потому, что работники низших партийных органов плохо поняли партийную линию и действовали вопреки ей.

Как уже вошло в привычку, ошибки приписывались низшим функционерам, в то время как «линия партии» была совершенно правильна.

Поэтому было совершенно логично, что Сталин в этой статье в тоне полной убеждённости заявил:

> «Успехи нашей колхозной политики объясняются между прочим тем, что она, эта политика, опирается на добровольность колхозного движения и учёт разнообразия условий в различных районах СССР. Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно»[111].

Циничность этого заявления едва ли можно превзойти.

Особенно если знать, что Сталин в позднейшем выступлении, которое не было опубликовано, сам рассказал, какими насильственным методами крестьяне загонялись в колхозы. Примерно 80 процентов созданных таким образом колхозов, кроме того, существовали только в победных реляциях партийных комитетов.

Выяснилось, что в промышленности и сельском хозяйстве развитие происходило весьма неравномерно. В то время как промышленность достигла необыкновенного прогресса и Сталин на XVII съезде в начале 1934 года объявил, что Советский Союз из аграрной страны уже стал индустриальной и что индустрия продолжает расти с высокой скоростью, он смог сказать о сельском хозяйстве лишь то, что создано более 200 000 колхозов и 5 000 совхозов, но сельскохозяйственное производство, особенно в скотоводстве, снижается. Сталин признал, что сельское хозяйство развивается «во много раз» медленнее, чем промышленность. Он описал это очень туманно:

> «По сути дела отчётный период был для сельского хозяйства не столько периодом быстрого подъёма и мощного разбега, сколько периодом создания предпосылок для такого подъёма и такого разбега в ближайшем будущем»[112].

Но зато он дал прогнозы о блестящем будущем коллективного сельского хозяйства, которые были скорее фантастическими, чем реалистическими. Сталин уверял, что советское сельское хозяйство уже за три года сможет произвести столько зерна, сколько производит США, то есть что СССР станет самой богатой зерном страной мира. Будут гигантские «зернофабрики» с площадями 50 000 гектаров, и они затмят производство зерна США и Канады. При этом Сталин ничтоже сумняшеся высмеял «так называемую науку», объявлявшую такие планы нереальными.

Однако это длилось очень недолго, и вскоре Сталин должен был втихую признать, что гигантские агрофабрики не работают, и потому они должны быть разделены на более мелкие предприятия.

Чего стоили такие громогласные пророчества, выяснилось на практике через несколько лет, когда оказалось, что «зерновая проблема» всё ещё не решена. До конца своего существования Советский Союз вынужден был каждый год импортировать большое количество зерна. Он не был способен собственными силами обеспечить снабжение населения продуктами питания. Это не было вызвано исключительно гонкой вооружений.

XVII съезд за грандиозные успехи в индустриализации и коллективизации был назван «съездом победителей». Это прежде всего был «съезд победы Сталина» надо всеми своими противниками, так как на съезде уже не было возражающих. Как левая, так и правая оппозиции были побеждены и покорились ему. Для Сталина это было большим удовлетворением, так как их представители на съезде покаянно и с готовностью признавали свои «грехи», один за другим отказываясь от своих «неверных» взглядов и прославляя Сталина усердными дифирамбами.

Ранее[113] он лицемерно заверял, что партия не требует от них «раскаяния и самобичевания».

> «Никогда наша партия, съезд нашей партии не пойдёт на то, чтобы требовать от членов партии чего-либо такого, что может их унизить»[114].

Но это делающее честь заявление тут же было взято назад, так как от них требовали: во-первых, признать, что их линия «ведёт объективно не к победе социализма, а к победе капитализма», во-вторых, «чтобы они заклеймили эту линию как антиленинскую и отмежевались от неё открыто и честно», и в-третьих, «чтобы они стали нога в ногу с нами и повели вместе с нами решительную борьбу против всех и всяких правых уклонистов»[115].

Если вынужденные неискреннее признания в стремлении к восстановлению капитализма и в следовании антиленинской линии не были унизительным самобичеванием, то чем же ещё были эти покаяния?

То, каково было мнение делегатов в отношении этих товарищей на партийном съезде, достаточно точно показывает речь члена Политбюро Кирова. Он сказал, что бывшие оппозиционные политики

> «пытаются тоже вклиниться в это общее торжество, пробуют в ногу пойти, под одну музыку, поддержать этот наш подъём. […] Вот возьмите Бухарина, например. По-моему, пел как будто бы по нотам, а голос не тот. Я уже не говорю о товарище Рыкове, о товарище Томском»[116].

Насмешки и сарказм преследовали их, несмотря на то, что Бухарин глубоко склонился перед Сталиным, объясняя:

> «Товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксо-ленинскую диалектику, целый ряд теоретических предпосылок правого уклона, формулированных прежде всего мною». Бухарин сказал далее: «Обязанностью каждого члена партии является борьба со всеми антипартийными группировками, активная и беспощадная борьба, независимо от каких бы то ни было прежних личных связей и отношений, сплочение вокруг ЦК и сплочение вокруг товарища Сталина как персонального воплощения ума и воли партии, её руководителя, её теоретического и практического вождя»[117].

Нужно помнить, что «разгром» теоретических предпосылок Сталиным состоял в том, что он внезапно и без всякого теоретического обоснования объявил «капитулянтством» и правым уклоном политику, которую он в течение нескольких лет сам проводил вместе с Бухариным, и что он Бухарина, в котором столь долго нуждался для оправдания этой политики, теперь выставил дураком, ничего не понимающим в марксизме. Если сейчас этот Бухарин видел себя вынужденным восхвалять Сталина как воплощение интеллекта партии, то это было не только невероятным унижением, но и подлейшим византизмом. Бухарин очень хорошо знал, что Сталин кто угодно, только не теоретик.

Зиновьев назвал доклад Сталина «шедевром», а Сталина впервые поставил в один ряд с Марксом, Энгельсом и Лениным — с этого момента культ личности приобрёл и тот смысл, что марксисты в будущем должны были видеть в Сталине четвёртого классика. Зиновьев утверждал,

> «что в борьбе, которая велась товарищем Сталиным на исключительно принципиальной высоте, на исключительно высоком теоретическом уровне, — что в этой борьбе не было ни малейшего привкуса сколько-нибудь личных моментов»[118].

Это заявил тот, кто сам пережил прямо противоположный опыт со Сталиным в «тройке» и позже.

Конечно, Зиновьев был прав в том смысле, что действительно речь не шла о «привкусе личных моментов», так как на самом деле суть споров состояла в навязывании личных амбиций и вражды. Слово «привкус» для этого и в самом деле было слишком слабым.

Каменев также присоединился к хору покаянных самобичеваний и невероятных дифирамбов Сталину, о чьём характере он на самом деле имел твёрдое мнение, которое он весьма ясно выразил ещё на XIV съезде, но теперь забыл.

> «Та эпоха, в которую мы живём, в которую происходит этот съезд, есть новая эпоха […] она войдёт в историю — это несомненно — как эпоха Сталина. […] Я хочу сказать с этой трибуны, что я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 г. боролся с партией и с её руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперёд, не таща за собою по библейскому (простите) выражению эту старую шкуру. […] Да здравствует наш вождь и командир товарищ Сталин!»[119]

Также и Радек, описывавший в своей прежней книге «Портреты и памфлеты» важнейших вождей революции и даже не упомянувший в ней Сталина, присоединился к дифирамбам и наверстал упущенное, посвятив Сталину длинную статью в «Правде». Этот текст вышел в 1934 году большим тиражом отдельной брошюрой под названием «Строитель социалистического общества».

В речах представителей ряда коммунистических партий культ личности был поднят на международный уровень. Некоторые называли Сталина «вождём мирового пролетариата».

С XVII съездом партии формирование сталинизма достигло такой ступени, что стало возможно уже говорить о системе, так как её важнейшие политико-организационные и идеологические, а также психологические элементы, включая культ личности, настолько укоренились в структурах, механизмах и мышлении партии, что члены партии восприняли и усвоили их как само собой разумеющиеся.

Сформировались также и важные аспекты теоретического сталинизма, хотя ещё отчасти смутно и очень противоречиво.

### 2.8. Гроза и её последствия

Итак, Сталин мог по праву считать себя победителем, которого славили все делегаты партийного съезда, которому все оказывали почести и прославляли его мудрость. Он никак не защищал себя от безмерно преувеличенных дифирамбов, в совершенном контрасте с выражениями скромности, которые он раньше иногда высказывал. Но внешний вид был обманчив, не все делегаты разделяли это царящее мнение. Среди делегатов существовала достаточно большая группа, которая не высказывалась открыто, однако считала, что самовластие Сталина уже перешло все границы и стало невыносимым.

Некоторые из них (в частности, Эйхе, Шеболдаев, Шарангович, Микоян, Косиор и Петровский) собрались на совещание и обсудили, каким образом можно заменить Сталина на посту генерального секретаря и таким образом выполнить соответствующее требование Ленина. Они предложили, чтобы Киров, которого они специально пригласили на этот разговор, стал кандидатом на пост генерального секретаря и таким образом противостоял Сталину. Но Киров отказался и сразу осведомил Сталина об этом намерении[120]. Сталин якобы ответил Кирову: «Я тебе этого не забуду!»

Но при специфическом характере Сталина было вовсе не ясно, что́ именно он имел в виду.

Фактом было то, что изначально Сталин хотел перевести Кирова из Ленинграда в Москву, чтобы сделать секретарём ЦК. Но этого не произошло. Сейчас можно лишь гадать, было ли это связано с этой новостью. Есть сообщения, что до того близкие и сердечные отношения между Сталиным и Кировым после съезда изменились.

Несмотря на безрезультатное закулисное совещание, в зале заседаний недовольство делегатов съезда проявилось при выборах членов Центрального Комитета. По достоверной информации членов избирательной комиссии, которую они позже сообщили Микояну, Сталин получил почти 300 голосов против себя, а Киров лишь три. Когда Каганович пришёл к Сталину с этим результатом, они сразу же решили уничтожить соответствующие бюллетени и в качестве результата выборов сообщить публично, что и Сталин и Киров получили лишь по три голоса против.

Почти четверть делегатов голосовала против генерального секретаря, что подало совершенно ясный сигнал, что в партии существует довольно большое количество противников Сталина. Несмотря на то, что Сталин был шокирован, он этого ничем не показал. Хотя можно предположить, что партийный съезд был тщательно подготовлен — за это отвечал Каганович, — однако, очевидно, были избрано довольно большое число делегатов, ещё обладавших собственной способностью к суждениям и не позволивших смутить себя организованным бурным энтузиазмом.

Трудно сказать, какие выводы сделал Сталин из этого серьёзного происшествия. Но то, что уже через несколько лет более 80 процентов делегатов этого съезда (всего 1 029) было арестовано и большинство их было расстреляно, конечно, не случайно.

Однако тот факт, что из 139 членов Центрального Комитета, избранных на этом съезде, 98 были арестованы и расстреляны, и лишь 41 из них остался в живых, объяснить уже сложнее. Ведь Сталин сам их выбрал. Но, видимо, он им не доверял, потому что среди них ведь могли быть и те, кто голосовал против него.

1 декабря 1934 Киров погиб в Ленинграде при достаточно загадочных обстоятельствах. В первом сообщении об этом в «Правде» было написано:

> «Данными предварительного следствия установлено, что фамилия злодея, убийцы товарища Кирова, — Николаев (Леонид Васильевич), 1904 года рождения, бывший служащий Ленинградской РКИ. Следствие продолжается».

Сразу после того, как стало известно об убийстве, делегация ЦК под руководством Сталина выехала в Ленинград. В неё входили Молотов, Ворошилов, Ежов, Ягода, Жданов и другие члены партийной верхушки и руководства НКВД. Сталин сам взял расследование в свои руки и присутствовал при допросе Николаева без протокола, во всяком случае, о протоколе ничего не известно.

Обстоятельства и мотивы убийства никогда не были выяснены, и из-за этого высказывались разные предположения о мотивах, причём выражались подозрения также и против Сталина. Хрущёв в 1956 году в своём закрытом докладе на XX съезде КПСС затронул эту проблему и заявил:

> «Следует сказать, что обстоятельства, связанные с убийством т. Кирова, до сих пор таят в себе много непонятного и загадочного и требуют самого тщательного расследования. Есть основания думать, что убийце Кирова — Николаеву кто-то помогал из людей, обязанных охранять Кирова. За полтора месяца до убийства Николаев был арестован за подозрительное поведение, но был выпущен и даже не обыскан. Крайне подозрительным является то обстоятельство, что когда прикреплённого к Кирову чекиста 2 декабря 1934 года везли на допрос, он оказался убитым при „аварии“ автомашины, причём никто из сопровождающих его лиц при этом не пострадал.

> После убийства Кирова руководящие работники Ленинградского НКВД были сняты с работы и подвергнуты очень мягким наказаниям, но в 1937 году были расстреляны. Можно думать, что их расстреляли затем, чтобы замести следы организаторов убийства Кирова»[121].

Самым примечательным было то, что погибший в аварии сотрудник НКВД по фамилии Борисов был начальником телохранителей Кирова, который уже два раза арестовывал Николаева с оружием в руках поблизости от Кирова, но по приказу «сверху» позволил ему скрыться, как утверждал Хрущёв.

Неверно, что Хрущёв обвинил Сталина в убийстве Кирова. Он лишь рассказал известные тогда факты и потребовал основательного расследования. Но оно так никогда и не было проведено[122], так что убийство и сейчас остаётся столь же загадочным, как и убийство американского президента Кеннеди, причём в обоих покушениях заметны параллели: все замешанные в нём были очень быстро ликвидированы, чтобы они не могли сказать что-либо о своих вдохновителях.

Во всяком случае, предположение, что Сталин имел какое-то отношение к убийству Кирова, не так уж нереалистично. На это есть несколько указаний, но следы заметены настолько искусно, что этому нет доказательств. Поскольку действует правило, что «все сомнения — в пользу обвиняемого», то и в данном случае можно выступать за оправдание за отсутствием доказательств.

### 2.9. Решающий этап

Срочно устроенный процесс против Николаева внёс в дело совершенно новую версию. Без малейшего доказательства утверждалось, что это покушение было спланировано подпольным «троцкистско-зиновьевским центром», к которому принадлежал Николаев. Заместитель генерального прокурора Вышинский выступил обвинителем. Трибунал приговорил Николаева и тринадцать остальных обвиняемых к смерти, они были сразу же расстреляны. Десять из обвиняемых отрицали всякое участие в покушении.

Такая процедура по действовавшим советским законам была невозможна. Но Сталин за короткое время добился соответствующей поправки в порядке ведения процесса. Это произошло настолько быстро, что председатель Центрального Исполнительного Комитета СССР, Калинин, как глава государства, даже не успел подписать это постановление — это сделал секретарь ЦИК Енукидзе, старый друг Сталина. Эта поправка давала карательным органам такие полномочия, что они имели право под прикрытием закона выносить смертные приговоры и сразу же исполнять их.

Конечно, встаёт вопрос, кто был заинтересован в таком необратимом решении? И зачем?

С этой поправки в порядке ведения судебного процесса начался новый этап в формировании сталинской системы власти: беззаконие стало законом, закон сменился произволом. В начале 1935 года начался последний и решающий этап окончательного формирования сталинизма, который в сущности завершился на XVIII съезде партии в 1939 году.

Далее уже шла речь главным образом о результатах воздействия сталинизма, сформировавшегося как система, пронизавшая все структуры партии, государства и общества.

К методам, которые теперь использовались при новом порядке ведения судебных процессов, принадлежало измышление террористических подпольных групп, которым приписывались убийства и планы убийств. Так как для вымышленных убийств не существовало фактических доказательств, были развиты сложные способы «доказательства», которые со временем всё более совершенствовались. Этот метод прошёл своё первое испытание в «расследовании» убийства Кирова. Достаточно было утверждения, что убийство было спланировано и выполнено троцкистско-зиновьевским центром, чтобы Зиновьев, а позже также Каменев и другие прежние члены оппозиции были арестованы.

Несмотря на то, что они не имели ничего общего с убийством, они были подвергнуты беспрецедентному психологическому давлению, чтобы шантажом прежде всего вырвать «признание» в том, что они несут за него политическую и моральную ответственность, поскольку их прежняя оппозиционная деятельность создала политико-идеологическую обстановку, благоприятствовавшую таким терактам.

Они, по-видимому, считали, что такое признание, раз оно не было признанием какого-либо преступления, могло послужить облегчению их судьбы. Но это оказалось роковой ошибкой. Это «признание» было истолковано как признание «соучастия в убийстве». Поэтому они были обвинены и приговорены к большим срокам заключения. Зиновьев получил десять, Каменев — пять лет в тюрьме, а остальные — несколько меньшие сроки. Как стало ясно из известных теперь документов, размер соответствующего наказания всегда согласовывался Вышинским со Сталиным, так что решал это в конечном счёте именно он, а не суд.

Уже в этом первом процессе против бывших руководителей партии и оппозиции Сталин стремился всегда устанавливать связь с Троцким, так, чтобы тот в конечном счёте мог быть представлен вдохновителем и инициатором всех якобы преступлений «врагов народа», как с этих пор стали называть всех обвиняемых. «Контрреволюционная троцкистская деятельность» (КТД) стала общим термином для наиболее серьёзных преступлений против партии, государства и социализма. Наступившее теперь время было отмечено, среди прочего, двумя характерными тенденциями: органы безопасности НКВД были численно заметно усилены и им были даны особые полномочия. В то же время секретная полиция — ОГПУ стала отдельным управлением госбезопасности в составе НКВД, которое позже управлялось генеральным комиссаром госбезопасности.

Органы безопасности начали играть всё большую роль в общественной и политической жизни; о росте их важности свидетельствует также то, что зарплаты их сотрудников были существенно повышены. Они следили также и за внутрипартийными событиями и прямо вмешивались в партийную жизнь, что имело весьма серьёзные последствия. С другой стороны, в газетах и на собраниях систематически создавалась обстановка страха перед «врагами народа» и шпионами и постоянно звучали призывы к высочайшей бдительности, так что результатом должна была стать волна подозрений и доносов.

Секретарь ЦК Ежов, послушная креатура и помощник Сталина, в 1936 году был назначен наркомом внутренних дел после требования Сталина и Жданова, находившихся в отпуске в Сочи. В телеграмме Молотову, как председателю Совнаркома, и заместителю начальника секретариата партии Кагановичу они потребовали:

> «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года»[123].

Это было в то же время ясным сигналом Ежову решительно усилить борьбу за раскрытие и ликвидацию вражеских элементов, прежде всего, конечно, «троцкистских» и «зиновьевских врагов партии», и при этом использовать более крутые меры. Он выполнил это требование, посланное из Сочи, в такой мере и таким образом, что его деятельность позже была названа «ежовщиной».

Хотя Зиновьев и Каменев, как и их многочисленные сторонники, уже были приговорены к большим тюремным срокам, в августе 1936 года против них был устроен новый процесс. Теперь они обвинялись генеральным прокурором Вышинским в том, что они планировали и организовали убийство Кирова. Даже более того, им вменялось в вину, что они хотели также убить ведущих руководителей ВКП(б) Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова и восстановить капитализм в СССР.

Используя добытые шантажом ложные признания других арестованных, психологическим террором, угрозами их семьям и пыточными методами им сломали моральный хребет до той степени, когда они стали готовы признать себя виновными в любом преступлении. Сталин требовал от них прежде всего одного: признания, что они осуществили свои преступления по прямому заданию Троцкого. И это при том, что Троцкий уже семь лет жил вне СССР.

Сталин удостоил их во время процесса последней аудиенцией, на которой свысока намекнул, что мог бы спасти их жизни, если они выполнят для партии эту службу — обвинят Троцкого. Он сказал так, несмотря на то, что он уже приказал расстрелять обвиняемых сразу после приговора. Для этого было уже подготовлено и «общественное мнение», что проявилось в том, что в газетах появилось большое число требований коллективов заводов и парторганизаций расстрелять этих предателей и преступников как «врагов народа».

В закрытом письме ЦК от 29 июля 1936 года к руководству партийных организаций республик и областей были даны более детальные разъяснения о том, кого нужно понимать под «врагами народа», причём было подчёркнуто, что они под маской хороших людей тайком прокрались в социализм, чтобы незаметно выполнять «вредительскую работу», так как на самом деле они враги социализма. Их трудно раскрыть — так было написано — потому что какое-то время они прекрасно работают и демонстрируют успехи, чтобы замаскировать себя. Из этого становилось ясно, что во всех общественных институтах, на предприятиях, в государственных органах и даже в партии нужно искать и разоблачать «прокравшиеся» вражеские элементы. По-видимому, хорошие и успешные работники подозревались больше всего. Это подняло волну подозрительности, шпиономании и доносов, в результате чего многие руководящие инстанции были совершенно парализованы многочисленными арестами. Вместе с этим была отравлена общественная обстановка и разрушены многие личные связи, так как вскоре все должны были бояться всех.

Процесс против Зиновьева и Каменева был первым публичным политическим процессом против бывших членов высшего руководства Коммунистической партии ленинских времён. В нём впервые были испробованы сталинские методы уничтожения руководящей элиты старых большевиков, методы, которые под прямой режиссурой Сталина были теперь настолько усовершенствованы Вышинским, как главным обвинителем, и верховным военным судьёй Ульрихом, выносившим приговор, что по этой модели можно было подготовить и исполнить и другие публичные процессы. Решающий элемент этого метода состоял в том, что он основывался исключительно на признаниях обвиняемых и других заключённых, и поэтому фактические доказательства объявлялись излишними.

Легко объяснить, каким образом можно было добиться «признаний», если знать, что применение телесного насилия в практике НКВД было открыто одобрено ЦК ВКП(б). Тот, кто несмотря на пыточные методы не был готов сделать признание, чаще всего бывал убит без суда, так как не годился для публичного процесса.

Так произошло, например, с известным маршалом Красной Армии В. К. Блюхером, который после спора со Сталиным был обвинён в том, что он агент японской разведки. В 1933 году Блюхер как командир Дальневосточного военного округа угрожал отставкой, если не прекратится насильственная коллективизация в его округе. В июле 1937 года он присутствовал на процессе против маршала Тухачевского и одиннадцати офицеров Красной Армии, летом 1938 года он успешно защитил страну от вражеской атаки фашистской Японии на СССР, в октябре 1938 года он был арестован и обвинён, а через несколько недель умер под пыткой в тюрьме Лефортово.

Вышинский и Ульрих с помощью беспринципных следователей по указке Сталина были способны написать любой сценарий процесса и репетировать его с обвиняемыми до тех пор, пока они не станут пригодными к публичному представлению даже перед международной публикой. При этом они время от времени вставляли чрезвычайно сложные конструкции, нередко содержавшие легко опровержимые детали.

Троцкий в своём анализе московских процессов очень точно продемонстрировал такие ошибки, вызванные спешкой, и кроме того, ответил на часто задаваемый вопрос: как понять то, что обвиняемые добровольно обвиняли сами себя в самых отвратительных преступлениях против социализма, за который они, однако, боролись всю свою жизнь. Причина очень проста: они были уже полностью сломленными людьми, знавшими, что умрут, но при этом они, с одной стороны, боялись за жизнь своих близких, а с другой, как убеждённые коммунисты, сказали себе, что престижу Советского Союза будет нанесён меньший урон, если только они лично будут подвергнуты нападкам. Таким образом, партия и государство останутся правыми. То есть они были убеждены, что их жертва защитит Советский Союз от урона.

Процесс против Зиновьева и Каменева в августе 1936 года стал роковым и для Бухарина, так как многие обвиняемые в своих вынужденных признаниях уличали его в сообщничестве с Зиновьевым и Каменевым. Это обвинение было, очевидно, выдуманным и полностью необоснованным, так как Бухарин всегда активно поддерживал борьбу на стороне Сталина против оппозиции, ведомой Троцким, Зиновьевым и Каменевым, и противостояние между ним и ими было общеизвестно. После разрыва со Сталиным и исключения из Политбюро произошла встреча между Каменевым и Бухариным, в которой они среди прочего обменялись своим опытом сотрудничества со Сталиным. Согласно заметкам, которые Каменев сделал после разговора, Бухарин был подавлен, жаловался на отношение Сталина и назвал его современным Чингисханом. Об этой встрече очень скоро узнал и Сталин и запомнил её для решающего удара.

Когда Бухарин, главный редактор «Известий», в августе 1936 года вернулся из отпуска в Москву, он был изумлён тем, что его имя упоминалось на процессе против Зиновьева и Каменева. Он обвинялся там в создании оппозиционной группы вместе с ними. НКВД уже начало следствие в этом отношении, как узнал Бухарин из газет. Он в полном отчаянии обратился к Сталину, но тот успокоил его и сказал примерно следующее: «Николай, не беспокойся, компетентные органы разберутся, и скоро всё выяснится». Бухарин боялся полгода. В марте 1937 года он был вызван на пленум ЦК, о чём мы ещё скажем ниже.

Когда вместе с Каменевым и Зиновьевым были ликвидированы наиболее выдающиеся соратники Ленина, у международной общественности возникли значительные сомнения в справедливости и достоверности этих процессов. Уничтожить эти сомнения были призваны последующие процессы, в которых была бы доказана якобы угрожающая Советскому Союзу опасность «пятой колонны». (Понятие «пятая колонна» придумал во время испанской гражданской войны фашистский генерал-мятежник Мола. Он заявил, что поведёт на Мадрид четыре колонны, а «пятая колонна», то есть ожидавшие в столице сторонники Франко, уже находится там и начнёт наступление.)

Так первый процесс более-менее автоматически породил следующий. Для режиссуры нового процесса теперь пришлось использовать бывших оппозиционеров второго ранга, которые давно покаялись в своих «антипартийных взглядах», вернулись в партию и работали на ответственных постах. На роль руководителя «параллельного троцкистско-зиновьевского центра» был выбран Г. Л. Пятаков, который, как первый заместитель наркома тяжёлой промышленности, был фактическим руководителем индустриализации страны и в этом имел большие заслуги.

Вместе с ним были обвинены Радек, Раковский, Сокольников и другие функционеры, всего 17, среди них также прежний нарком внутренних дел и руководитель ОГПУ Ягода, которого Сталин обвинил в том, что тот недостаточно энергично разоблачал и преследовал врагов народа. (Очень вероятно, он был убит за то, что слишком много знал, так как до тех пор он был ответственным за преследования и террор по приказам Сталина.)

И в этом процессе, начавшемся 23 января 1937 года в Москве, отсутствующий Троцкий был главным обвиняемым, так как он якобы давал этому «параллельному центру» все приказы о вражеском шпионаже. Планы убийства Сталина, конечно же, тоже присутствовали среди вымышленных обвинений. Пятакова заставили признать сфабрикованное обвинение в том, что в декабре 1935 года по случаю командировки в Берлин он на частном самолёте летал в Осло, чтобы там встретиться с Троцким, передавшим ему указания. Дутое обвинение лопнуло, когда руководство аэропорта Осло заявило, что в упомянутом промежутке времени у них не приземлялся ни частный, ни вообще какой бы то ни было иностранный самолёт.

Пятаков, кроме того, показал, что после приземления в Осло он полчаса ехал в автомобиле, чтобы встретиться с Троцким в его доме рядом с Осло. Но Троцкий жил в Норвегии у депутата Стортинга, дом которого находился в деревне, располагавшейся примерно в двух часах езды на автомобиле от Осло. Кроме того, этот депутат Кнудсен засвидетельствовал, что в упомянутое время вообще не было визитов в его дом.

Но такие детали сценария обвинения нисколько не повлияли на результат процесса. Обвиняемые были приговорены к расстрелу. Только Радек, который имел чрезвычайные заслуги в развитии культа личности Сталина и всегда хвастал его благосклонностью, остался жив — но только на время, так как через год он был убит в лагере.

В феврале и марте 1937 года состоялся пленум ЦК ВКП(б), имевший большое значение для установления сталинской системы в партии и государстве. Особый характер этого пленума выразился в том, что он длился две недели.

Были подведены некоторые итоги кампании против «вредителей, шпионов и врагов народа». В то же время была сделана попытка подвести некую теоретическую базу под волну террора, перепахавшую всю страну.

На пленуме выступили с докладами Молотов, Каганович и Ежов, затем выступил Сталин, а потом он же ещё раз с заключительной речью. Докладчики рапортовали о том, насколько широко развилась «вредительская деятельность» в разных отраслях экономики, государственного аппарата и внутри партии, и казалось, будто они соревнуются между собой в поисках «троцкистских врагов и перевёртышей». В приведённом Молотовым списке количеств уже приговорённых «врагов народа» по разным наркоматам особо выделялся наркомат тяжёлой промышленности под руководством Орджоникидзе — там было разоблачено и приговорено уже 585 таковых, в то время как в остальных наркоматах число варьировалось между 100 и 200.

У этого была своя причина: наркомтяжпром, руководимый старым другом Сталина Орджоникидзе, был решающим для всей индустриализации страны, и потому в нём было сконцентрировано значительное количество квалифицированных инженеров, техников и специалистов по организации труда, то есть интеллектуалов, которых было очень легко заподозрить в «двурушничестве» и «вредительстве», поскольку в чрезвычайно ускоренном строительстве тысяч индустриальных проектов, начавших работу с плохо подготовленными работниками, происходили аварии, простои и выдавались низкие показатели производства. Это было неудивительно, так как рациональная организация труда была особенно слабым местом. Не было ничего проще, чем приписать ответственность за неудачи «вредительству» «спецов», которые якобы действовали под руководством троцкистов.

Арест столь большого числа необходимых специалистов мог дезорганизовать всю работу наркомата тяжёлой промышленности. Из-за этого происходили неоднократные споры между Сталиным и Орджоникидзе, не готовым и дальше принимать этот абсурдный террор. В особенности арест его заместителя Пятакова вызвал взаимное обострение спора. Вследствие этого Сталин потребовал у Орджоникидзе сделать на пленуме доклад о вредительской деятельности в своём наркомате. Он заметил, что в случае его отказа нужно будет разобраться с серьёзностью обвинений против него лично. Орджоникидзе понял угрозу, и, зная, что Сталин не жалел ни своих самых старых друзей, ни ближайших родственников, покончил с собой. Как рассказала его жена, непосредственно перед тем у него был ещё один острый спор со Сталиным по телефону.

Хотя существуют некоторые указания на то, что речь могла идти об убийстве сотрудниками НКВД, но это не доказано, и потому, видимо, нужно предполагать самоубийство. Таким образом, Орджоникидзе уже не мог сделать требовавшийся доклад, поэтому на пленуме о широкомасштабной вредительской деятельности в наркомате тяжёлой промышленности докладывал Молотов.

Можно лишь гадать, что именно думали ещё не арестованные, но уже достаточно напуганные члены к тому времени весьма сократившегося Центрального Комитета, когда они на основе обвинений органов НКВД по представлению Ежова исключали из ЦК и из партии бывших членов ленинского Политбюро Бухарина и Рыкова и передавали их НКВД. Ни одного голоса не было подано против этого предложения. Обвинения уже имели силу приговора, никто не осмеливался подвергнуть их сомнению.

Постышев, кандидат в Политбюро и секретарь ЦК, однако, высказался против расстрела. Некоторые присоединились к его мнению. Но лишь немногие члены ЦК хотели, чтобы Бухарин и Рыков не были расстреляны. Когда Сталин констатировал, что не произошло единодушного решения, он предложил исключить обоих из партии и передать дело в НКВД для расследования. Это, конечно, было лишь уловкой, так как он мог просто приказать их расстрелять, для чего не нуждался ни в приговоре суда, ни в решении ЦК.

Предложение Сталина было принято, и таким образом судьба обоих была решена. Они были арестованы прямо на заседании ЦК и помещены в следственную тюрьму, так как для их появления на публичном процессе их ещё нужно было подготовить.

Томский, который вместе с Бухариным и Рыковым выступал против сталинской насильственной коллективизации сельского хозяйства, к тому времени уже застрелился.

Постышев через год после пленума, на котором он выступил против расстрела Бухарина и Рыкова, также был расстрелян — без суда.

Сталин в своей речи на мартовском пленуме 1937 года пытался оправдать огромное число арестов и расстрелов, а также теоретически оправдать волну террора. Однако было бы чрезмерным преувеличением здесь говорить о «теории», как верно заметил Троцкий:

> «Говорить о теоретическом уровне этой речи нет возможности: она не только вне теории, но и вне практики в серьёзном смысле слова. Это не более как инструкция по использованию совершённых подлогов и по подготовке новых»[124].

Какие аргументы представил Сталин?

> «Во-первых, вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации — как хозяйственные, так и административные и партийные.

> Во-вторых, агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты.

> В-третьих, некоторые наши руководящие товарищи как в центре, так и на местах не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты»[125].

Он тщательно избегал упоминания о том, кто же назначал наркомов, их заместителей и высших руководителей организаций; обвинения в том, что они агенты вражеских держав, он не подкрепил никакими доказательствами. Затем он поставил вопрос, как стало возможно, что столь большое количество вражеских агентов смогло пробраться во все советские органы.

> «Так в чём же дело? Откуда такое ротозейство, беспечность, благодушие, слепота?

> Дело в том, что наши партийные товарищи, будучи увлечены хозяйственными кампаниями и колоссальными успехами на фронте хозяйственного строительства, забыли просто о некоторых очень важных фактах, о которых большевики не имеют права забывать. Они забыли об одном основном факте из области международного положения СССР и не заметили двух очень важных фактов, имеющих прямое отношение к нынешним вредителям, шпионам, диверсантам и убийцам, прикрывающимся партийным билетом и маскирующимся под большевика»[126].

Это, однако, малоубедительное объяснение, так как сразу стоило бы спросить, что же в это время сделал Центральный Комитет под «мудрым» руководством Сталина, как к тому времени привыкли говорить, со всегда верной партийной линией, для руководства партией и предотвращения проникновения столь огромного количества вражеских агентов даже на высшие должности в партии и государстве? Кроме того, конечно, трудно понять, как «наши партийные товарищи», которым уже долго вбивали в голову, какими опасностями грозит Советскому Союзу деятельность троцкистских и зиновьевских (а вскоре и бухаринских) предателей на службе иностранных держав, могли просто «забыть» об этом, хотя это ежедневно повторялось в «Правде» и во всех средствах информации.

Сталин вынужден был подчеркнуть ещё раз:

> «Обо всём этом забыли наши партийные товарищи и, забыв об этом, оказались застигнутыми врасплох.

> Вот почему шпионско-диверсионная работа троцкистских агентов японо-немецкой полицейской охранки оказалась для некоторых наших товарищей полной неожиданностью»[127].

Это не только оказалось неожиданностью для товарищей тогда, но остаётся неожиданным и сегодня. Потому что среди арестованных, обвинённых и приговорённых, как ни странно, не нашлось ни одного иностранца, который был бы послан как шпион и убийца в Советский Союз для организации «пятой колонны». На московских процессах обвинялись исключительно высшие функционеры ВКП(б) и советского правительства, а точнее, речь шла о старой группе большевистского руководства дореволюционного времени, революционного времени, времён гражданской войны и начинавшегося строительства социализма. Они были без малейшего доказательства просто объявлены агентами и наймитами иностранных держав, главным образом нацистской Германии. А их единственным нанимателем всегда якобы был Троцкий, который словно был назначен всеобщим агентом — то английских, то французских, то германских империалистов.

Настоящий перл аргументации представляет собой такое поучение Сталина:

> «Теперь, я думаю, ясно для всех, что нынешние вредители и диверсанты, каким бы флагом они ни маскировались — троцкистским или бухаринским, давно уже перестали быть политическим течением в рабочем движении, что они превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов, убийц. Понятно, что этих господ придётся громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников нашей Родины. Это ясно и не требует дальнейших разъяснений»[128].

Были ли прежние вредители и диверсанты, в отличие от нынешних, течением в рабочем движении или они перестали быть таковыми, это не интересовало Сталина. Ясно было только одно:

> «Понятно, что этих господ (то есть Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Раковского, Радека, Смилгу, Сокольникова, Пятакова и так далее — А. К.) придётся громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников нашей Родины».

> «Нужно […] разъяснить, что в борьбе с современным троцкизмом нужны теперь не старые методы, не методы дискуссий, а новые методы, методы выкорчёвывания и разгрома»[129].

Это означало, что на будущих процессах будут уже только смертные приговоры.

Троцкий внимательно следил за развитием инсценированных процессов, он очень глубоко анализировал уловки и ложь обвинителя Вышинского и зачастую противопоставлял им простые соображения и факты, которые можно было легко проверить. Но он также мог иронично обсуждать абсурдные построения Сталина и Вышинского и высмеивать их. Например, он писал, приводя высказывания Вышинского:

> «В этой преступной деятельности премьеры, министры, маршалы и послы неизменно подчинялись одному лицу. Не официальному вождю, нет — изгнаннику. Достаточно было Троцкому пошевелить пальцем, и ветераны революции становились агентами Гитлера и микадо. По „инструкции“ Троцкого, через случайного корреспондента ТАСС, руководители промышленности, транспорта и сельского хозяйства разрушали производительные силы страны и её культуру. По пересланному из Норвегии или Мексики приказу „врага народа“ железнодорожники Дальнего Востока устраивали крушение воинских поездов и маститые врачи Кремля отравляли своих пациентов. Вот какую поразительную картину советского государства вынужден дать Вышинский на основании разоблачений последних процессов! Но здесь возникает затруднение. Тоталитарный режим есть диктатура аппарата. Если все узловые пункты аппарата заняты троцкистами, состоящими в моём подчинении, почему, в таком случае, Сталин находится в Кремле, а я в изгнании?»[130]

Как говорят, Сталин пришёл в бешенство от этого замечания, что легко понять, так как его помощники Ежов и Вышинский в своих вымышленных показаниях часто допускали логические ошибки.

Вскоре после пленума ЦК выяснилось, что этими смертными приговорами опасность ещё не ликвидирована. Слишком многие вражеские агенты с партбилетом в кармане продолжали оставаться на влиятельных постах. После того как первый эшелон старых большевиков был уничтожен, теперь пришла очередь более молодого второго эшелона из Политбюро, Центрального Комитета и Совнаркома, хотя они были по большей части учениками, верными сторонниками и приверженцами Сталина и его режима.

Утверждение, без конца повторяемое Сталиным, Ежовым и Вышинским, что Троцкий и все его помощники — агенты германского фашизма, оказалось обоюдоострым. Руководство разведки фашистского правительства, конечно, знало, что эти обвинения вымышлены, поскольку они были удобны не только для дискредитации противников Сталина, но и для того, чтобы представить их преступниками. Но германская разведка таким образом получила очень эффективное средство влияния на советское руководство путём дезинформации и дезорганизации. Ей нужно было лишь запустить слухи, что ещё больше высокопоставленных функционеров СССР являются агентами на службе фашистского режима, и позаботиться об их ненавязчивом распространении. Очевидно, это оружие было использовано главным образом для дискредитации и подведения под подозрения руководства Красной Армии, а среди него в особенности маршала Тухачевского. В этом отношении Советский Союз действительно был атакован империалистическими разведками.

Это было относительно легко, так как в течение долгого времени между Красной Армией и германским рейхсвером существовали тесные взаимовыгодные отношения по договорённости обоих правительств. Германский рейхсвер использовал их для обхода ограничений Версальского договора, который Советский Союз не признавал, а Красная Армия использовала их для своей модернизации и повышения боеспособности. Прошлые контакты между руководством Красной Армии и рейхсвером были теперь использованы, чтобы посеять подозрение в том, что Тухачевский и другие генералы, возможно, стали предателями. Во всяком случае удалось не только запустить такие слухи, но и через президента Чехословацкой республики Эдварда Бенеша передать предупреждение Сталину, известному своей чрезвычайной подозрительностью. Кроме того, в Советском Союзе существовали некоторые обстоятельства, которые облегчили эту провокацию. Это были, с одной стороны, очень натянутые отношения между наркомом обороны Ворошиловым и его заместителем Тухачевским, фактически руководившим Красной Армией и пользовавшимся высоким уважением как военный специалист. Ворошилов, напротив, совершенно не годился для своего поста, о чём генералы Красной Армии, естественно, знали. В то время как военные способности Ворошилова ограничивались опытом гражданской войны в основном в виде партизанских сражений мелких самостоятельных групп, Тухачевский был на уровне современной военной науки и настойчиво боролся за модернизацию Красной Армии, особенно техническую.

Он правомерно исходил из того, что в будущей войне танки, механизированные соединения и самолёты будут играть решающую роль, в то время как кавалерия больше не будет иметь значения. Но в этом он встретил сопротивление не только Ворошилова, но и старого кавалериста Будённого.

Тухачевский уже на XVII съезде вызвал недовольство Сталина, так как он в своем выступлении не подпевал всеобщим дифирамбам, а представил и обосновал своё предложение более быстрой технической модернизации Красной Армии. Высшие генералы Красной Армии разделяли и поддерживали его взгляды, поэтому между ними и Ворошиловым тлел скрытый конфликт; кроме того, не так уж абсурдно предположение, что генералитет стремился заменить неспособного Ворошилова. Конечно, это было легко интерпретировать как попытку военного переворота, поэтому недоверчивый Сталин решил поддержать Ворошилова. Можно лишь предполагать, что позже он пожалел об этом решении, так как уже в Финской войне в 1940 году выяснилась полная неспособность Ворошилова, так что Сталин был вынужден заменить его на посту наркома. В Великой Отечественной войне он тоже не имел успеха как командующий армией, поэтому он по решению Центрального Комитета был отправлен в резерв, но, как ни странно, остался членом Политбюро.

Все эти обстоятельства, видимо, способствовали тому, что подозрения и доносы против Тухачевского в уже и без того накалённой атмосфере поиска и разоблачения агентов попали на благодатную почву у Сталина. Таким образом руководство Красной Армии в конечном счёте было перебито, хотя для подозрений и обвинений в предательстве и агентурной деятельности, очевидно, не было никаких доказательств.

Трое из пяти маршалов и важнейшие генералы Красной Армии во главе с Тухачевским не избежали судьбы быть приговорёнными и расстрелянными как якобы агенты фашистского вермахта. Тогда же было арестовано и расстреляно большое количество командиров и высших офицеров Красной Армии, многие были приговорены к лагерям. Но закрытый процесс против армейского руководства и против «бухаринской группы» произошёл лишь примерно через год после пленума ЦК, задавшего курс и обоснование для продолжения кампании террора.

О закрытом процессе против Тухачевского и генералов известно мало, но из речи Сталина, которую он произнёс 2 июня 1937 года на расширенном заседании военного совета, можно узнать, что для этого процесса было сфабриковано новое подполье, с помощью которого армейское руководство вместе с вождями правого уклона в ВКП(б) было обвинено в совместном военно-политическом заговоре. Политическими руководителями попытки насильственного государственного переворота были изображены Троцкий (всегда представляемый на московских процессах вдохновителем), Бухарин, Рыков и, как ни странно, только сейчас арестованный член Политбюро Рудзутак, а военными руководителями — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник, к которым теперь был добавлен бывший нарком внутренних дел и шеф ОГПУ Ягода.

Сталин в своём выступлении утверждал, что все эти генералы, занимавшие высшие посты в Красной Армии, — шпионы и агенты германского фашистского рейхсвера, уже давно состоявшие у него на службе.

Это была странная речь, из которой было достаточно ясно, что не существовало прямых доказательств для этого серьёзного обвинения. Рудзутак всё отрицает, сказал Сталин, но он видел, как плакали генералы, когда их уводили.

Затем он заговорил в совершенно непривычной манере о причинах, которые привели военных к предательству. Они не контрреволюционеры и их шпионаж также не имеет внутренних причин в Советском Союзе, а имеет только внешние, которые, по его словам, произошли из сотрудничества с рейхсвером. Было бы также бессмысленно искать причины в их социальном происхождении или в политических уклонах. Они невольно попали в руки органов разведки рейхсвера и были завербованы, причём необычными средствами.

В этом контексте Сталин ещё раз сослался на статью на эту тему в «Правде», в которой описывались методы вербовки шпионов иностранными разведками. При вербовке генералов якобы сыграла особую роль красивая агентка немецкой разведки по имени Жозефина, соблазнявшая жертв. После того как те попадали на крючок шантажа, от них требовали всё бо́льших услуг: сначала небольшие сведения, затем всё более важные, затем они получали задание подготовить переворот, захватить Кремль и ликвидировать советское правительство. «Хотели из СССР сделать вторую Испанию», сказал Сталин и затем очень подробно рассказал о методах вербовки и последующем постепенном расширении шпионской деятельности. При этом он многократно подчеркнул особую красоту этой соблазнительной дамы — новой Маты Хари, словно представляя проект сценария шпионского фильма.

Спекулятивный характер этих весьма странных рассуждений был достаточно очевиден. К этому добавилось признание, что советские контрразведывательные органы потерпели полное фиаско, так как они ничего не знали до последней минуты.

> «Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно, только не для нас»[131].

Сталин сказал прямо: «Разведка — это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение».

И далее: «Мы эту сторону прозевали. Вот почему у нас разведка плоха, и в этой области мы оказались битыми, как ребятишки, как мальчишки»[132].

Никогда никто не слышал раньше такого тона от Сталина, и трудно сказать, был ли он действительно убеждён в дезинформации, переданной ему через чехословацкого президента Бенеша, или он лишь демонстрировал это, чтобы хоть как-то придать убедительности невероятному утверждению о предательстве всего руководства Красной Армии. Во всяком случае, выражения Сталина свидетельствовали о какой-то неуверенности, причём было также странно, что человек, нёсший за это прямую ответственность, нарком Ворошилов, остался нетронутым и не был подвергнут критике.

Бухарин, которого теперь связали ещё и с военным заговором, на пленуме ЦК энергично защищался от обвинений, когда с ним обращались, словно с уличённым предателем. На требование признаться он ответил: «Я не Зиновьев и Каменев и лгать на себя не буду».

На что Молотов резко ответил: «Не будете признаваться, этим и докажете, что вы фашистский наймит [...]. Арестуем — сознаетесь!»[133].

Бухарин, так же как и Рыков, был арестован ещё на пленуме ЦК и должен был провести больше года в следственной тюрьме, где «следствие» ломало их сопротивление сильнейшим психологическим террором, угрожая использовать насилие против его жены и маленького сына. В тюрьме он написал многочисленные письма Сталину, в которых он утверждал свою невиновность и заверял, что он уже семь лет не имел никаких расхождений с партией и Сталиным. Но это не интересовало Сталина; он больше не удостоил его каким-либо ответом.

Бухарин знал, что Сталин желал его головы, хотя он не мог понять этого и отчаянно искал ответ. Поскольку ему по крайней мере позволили писать в своей камере, он, несмотря на пережитые мучения, смог поддерживать свой дух. В это время он написал свои «Тюремные рукописи»: две книги — «Социализм и культура» и «Философские арабески. Диалектические очерки», две важные работы по теории социализма и по марксистской философии, которыми он к тому же опроверг абсурдное утверждение Сталина, что он не является марксистским теоретиком.

Как выглядела попытка Сталина теоретически оправдать политику террора? С этой целью он в настоящей авантюрной манере сфальсифицировал марксистский взгляд на классовую борьбу и её роль в развитии общества. Как известно, Маркс считал, что победивший пролетариат, завоевав в революции власть и укрепив её, войдёт в период построения социалистического общества. Этот переходный период, по Марксу, даёт возможность вести неизбежную при преобразовании общественных условий классовую борьбу наиболее разумным и гуманным образом. Как это понимать? Конечно, в том смысле, что формы применения насилия и принуждения будут отходить в прошлое по мере того, как новое общество будет продвигаться в своём развитии и всё больше людей на собственном опыте смогут убедиться в преимуществах социализма.

Конечно, это зависело бы от конкретных исторических условий, в которых будут происходить эти ещё неизбежные классовые сражения. Но не было никакой причины предполагать, что классовая борьба, после того как правившие классы окончательно побеждены и потеряли свою экономическую базу и своё влияние, должна была бы тем более обостряться, чем более развивается социализм. Однако именно это утверждал Сталин для оправдания своей политики не только безмерного обострения классовой борьбы до степени, близкой к гражданской войне, но и физического уничтожения внутрипартийных оппозиционеров.

> «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. […] Наоборот, чем больше будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обречённых»[134].

Но в этой логике Сталина было странно то, что вопреки его оправданию, ни один член бывших правящих классов, экспроприированных помещиков и капиталистов, не был обвинён, приговорён и расстрелян — лишь ведущие работники Коммунистической партии, Коммунистического Интернационала, советского правительства и Красной Армии. Они теперь внезапно превратились в «остатки разбитых эксплуататорских классов»? Очевидно, Сталин считал, что классовая борьба как следствие успехов социализма переместилась в саму Коммунистическую партию, так что необходимые внутрипартийные дискуссии и споры о путях и методах социалистического строительства неизбежно становятся формой агентурной деятельности на службе враждебных сил и держав. Это настолько ужасающая деформация и фальсификация марксистской теории, к тому же представленная настолько примитивным псевдоаргументом, что трудно объяснить, как такие взгляды, не имеющие абсолютно ничего общего с теоретическим мышлением, могли объявляться творческим развитием марксизма.

Сталин, однако, и раньше заявлял, что идеологический и теоретический уровень не только членов партии, но и партработников слишком низок, так что под влиянием остатков вражеских сил могли произойти массовая идеологическая дезориентация и путаница.

> «Понятно, что эти пережитки не могут не являться благоприятной почвой для оживления идеологии разбитых антиленинских групп в головах отдельных членов нашей партии. Добавьте к этому не очень высокий теоретический уровень большинства членов нашей партии, слабую идеологическую работу партийных органов, загруженность наших партийных работников чисто практической работой, отнимающую у них возможность пополнить свой теоретический багаж, — и вы поймёте, откуда берётся та путаница по ряду вопросов ленинизма в головах отдельных членов партии, которая нередко проникает в нашу печать и которая облегчает дело оживления остатков идеологии разбитых антиленинских групп»[135].

Однако низкий теоретический уровень даже высокопоставленных работников вплоть до Политбюро был отнюдь не следствием перегруженности хозяйственно-политическими задачами, как считал Сталин, а происходил из целого ряда причин. К ним принадлежало систематическое исключение и уничтожение важнейших теоретических голов большевистской партии после смерти Ленина, например, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рязанова, Преображенского, Раковского и многих других, так как Сталин претендовал быть вождём и единоличным правителем также и в вопросах идеологии и теории. Поскольку его теоретические знания и способности можно оценить максимум как средние, и поскольку он был склонен к схематическим упрощениям и догматизации, вульгаризировал марксистскую теорию в прагматической манере, сводя и упрощая её до лозунгов, директив и категоричных тезисов для оправдания непосредственно утилитарных политических действий, то из этого вытекало прогрессирующее снижение теоретического уровня. Но следствием этого было не столько проникновение якобы «антипартийных» взглядов, сколько общее снижение теоретического мышления. Подрастающие научные силы партии — для этого специально был создан «Институт красной профессуры» — обучались уже в духе этого куцего, вульгаризованного и деформированного марксизма и воспитывались так, чтобы принимать взгляды Сталина как путеводные указания и пределы марксистского теоретического мышления. Их самая главная задача теперь могла состоять лишь в популяризации таковых и защите от всяких других, «антипартийных» взглядов.

В этих условиях гибель теоретической работы и снижение теоретического уровня партии были неизбежны, так как это было одним из прямых последствий правления сталинизма.

### 2.10. Теоретическое завершение сталинизма

После постепенного формирования организационных структур сталинской системы власти в партии, в государственном аппарате, в управлении экономикой и в общественных организациях, и после создания методов и инструментов для подавления и уничтожения всех сил, отклоняющихся от сталинской линии, не хватало лишь только одной существенной стороны: полного теоретического и идеологического пособия, в котором эта система была бы представлена как реализация ленинского плана построения социалистического общества. Оно должно было стать основой для идеологического и теоретического обучения и для обучения кадров партии и государства.

Это требовалось для того, чтобы стереотипы мышления, действий и поведения, необходимые для функционирования системы, прочно закрепились бы в общественном сознании. Именно в этом смысле Сталин заявил в своём заключительном слове на заседании Центрального Комитета в марте 1937 года:

> «Я думаю, что если бы мы смогли, если бы мы сумели наши партийные кадры снизу доверху подготовить идеологически и закалить их политически таким образом, чтобы они могли свободно ориентироваться во внутренней и международной обстановке, если бы мы сумели сделать их вполне зрелыми ленинцами, марксистами, способными решать без серьёзных ошибок вопросы руководства страной, то мы разрешили бы этим девять десятых всех наших задач»[136].

Несмотря на чрезмерное преувеличение, эти слова Сталина всё же показывают, что его система власти, чтобы она могла как-то функционировать, должна была быть увенчана идеологической властью над сознанием и мышлением граждан СССР. До сих пор этому служили беспрерывные ссылки на Ленина и ленинизм, преимущественно в той форме, что по всякому случаю подыскивались подходящие цитаты из трудов Ленина и использовались для оправдания политических задач. Ленин был превращён не только в икону, но и в некую картотеку цитат, а теория ленинизма, изобретённая Сталиным и Зиновьевым, всё больше становилась легитимирующей идеологией сталинизма. Всё меньше говорилось о марксизме, Сталин делал это чаще всего только в том смысле, что каждый, хотя бы в нюансах по какому-либо вопросу имевший мнение, отклоняющееся от его собственного, грубо упрекался в том, что он ничего не понимает в марксизме. Вероятно, Бухарин был первым, кто использовал формулировку «марксистско-ленинский» и тем подготовил позднейшую формулу «марксизм-ленинизм», которую Сталин тогда перенял и использовал в качестве догматической формулы для доведения до завершения своей организационной, политической, идеологической и теоретической системы.

Чтобы достигнуть этого идеологического и теоретического завершения сталинизма, Сталин хотел иметь произведение, в котором его основные взгляды, при постоянных ссылках на Ленина, были бы представлены как руководство по истории ВКП(б). Эта история должна была отличаться главным образом двумя важнейшими пунктами: во-первых, должно было выходить, что партия большевиков была создана Лениным и Сталиным, причём Сталин должен был появляться как можно раньше как равно гениальный соратник Ленина, который вместе с ним подготовил Октябрьскую революцию и успешно привёл её к победе, после смерти Ленина преданно выполнил его завещание и, как «Ленин сегодня», вёл партию и страну к победе социализма. Во-вторых, история партии должна была быть представлена в основном как история постоянной борьбы единственно истинной и верной ленинско-большевистской линии против меньшевизма и троцкизма, против левых и правых уклонов, в которых истинные большевики, ведомые Сталиным, «разбили» и «ликвидировали» все антипартийные фракции, так как их вожаки и сторонники показали себя предателями рабочего класса и социализма, агентами буржуазии и иностранных держав, стремившимися восстановить капитализм в СССР и убить Сталина и его ближайших соратников. Вожаком и вдохновителем всех вражеских тенденций и всей уклонов в Коммунистической партии был Троцкий, прокравшийся в 1917 году в партию с намерением подменить ленинизм троцкизмом.

Эта история ВКП(б) должна была отличаться от всех прежних ещё и тем, что личности, игравшие выдающуюся роль в развитии партии, в марксистской теории и в формулировании и решении политических задач, больше не должны были упоминаться. В центре должны были стоять только Ленин и его преемник Сталин. Если же ещё упоминались отдельные имена, то тогда речь шла исключительно о «предателях» и «врагах народа», таких как Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский, Пятаков, Радек и т. д., завербованных и руководимых Троцким. Они награждались самыми низкими эпитетами, вроде: «чудовища», «подлецы», «сброд», «убийцы» и т. д., чтобы о них создалось эмоционально окрашенное впечатление проклятости и отвращения. Никто не должен был даже и думать о реальных результатах их работы в истории ВКП(б).

Схема и структура будущей книги была в основном задумана Сталиным и служила руководством для работы, причём окончательная структура была передана авторам в письме Сталина только в июне 1937 года — после мартовского пленума и ареста Бухарина и Рыкова[137]. Но сначала был сформирован авторский коллектив, состоявший из Е. М. Ярославского, В. Г. Кнорина и П. Н. Поспелова, который позже, в сотрудничестве с большим количеством других соавторов, должен был редактировать книгу «История ВКП(б). Краткий курс».

Однако это был очень долгий и сложный процесс, начатый письмом Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» несколькими годами ранее. Письмо было тогда опубликовано как статья под заголовком «О некоторых проблемах истории большевизма»[138]. Затем Политбюро в январе 1932 года приняло решение о создании рабочей группы. Она должна была редактировать «Историю ВКП(б)», и в неё должны были входить В. Г. Кнорин, Е. М. Ярославский и И. П. Товстуха. Редактировать книгу должны были Сталин, Каганович, Постышев, Молотов, Пятницкий, Стецкий и Адоратский, что само по себе показывает, какая большая важность придавалась этому проекту. Сначала планировался фундаментальный семитомный труд, причём основная работа должна была вестись в Институте Маркса-Энгельса под руководством Адоратского и в Институте красной профессуры под руководством Кнорина[139]. После того как началась работа, стало очевидно, что проект слишком обширен, поэтому Товстуха, секретарь рабочей группы, предложил Сталину сократить произведение до четырёх томов. Сталин ответил согласием и добавил: «Написать надо максимально популярно»[140]. В то же время отдел пропаганды ЦК ВКП(б) осуществил критическую проверку литературы по общественным наукам и соответствующих преподавателей партийных институтов, университетов и вузов для выяснения, удовлетворяют ли они требованиям, сформулированным Сталиным в своей статье. Среди книг по истории СССР это касалось главным образом изложений Кнорина, Бубнова и Ярославского, особенно этот последний должен был переделать многие фрагменты. В результате проверки примерно половина из всех заведующих кафедрами в научных учреждениях были сняты и заменены новыми. Однако и работа над четырёхтомным трудом оказалась слишком сложной, поэтому план был отменён. Теперь работа сконцентрировалась прежде всего на «Краткой истории ВКП(б)» под руководством и редакцией Кнорина. Эта книга была подготовлена в декабре 1932 года, но не опубликована. Одновременно продолжалась работа над более крупным проектом учебника истории ВКП(б).

Но убийство Кирова в декабре 1934 года и последовавшие события привели к очень большому изменению всего идеологического направления работ над историей ВКП(б). Теперь действовало указание представить эту историю главным образом как постоянную борьбу против антипартийных уклонов и оппозиционных тенденций, из-за чего прежние разработки уже не подходили. Руководитель отдела пропаганды ЦК Стецкий поэтому в марте 1935 года предложил Сталину за год подготовить двухтомный учебник по истории ВКП(б). Затем в июне 1935 года было принято новое решение Политбюро, в котором было решено создать две книги, а именно: подробное изложение для пропагандистов и вторую книгу, популярную, для широких слоёв населения. Эта популярная книга должна была писаться под руководством и редакцией Кнорина, Ярославского и Поспелова[141]. Но поскольку работа запаздывала, в мае 1936 было принято новое решение Политбюро: опубликовать книгу Ярославского «Конспект по истории ВКП(б). Краткий курс» в переработанной форме.

Тот факт, что все запланированные работы запоздали и не были закончены, объяснялся бурными событиями тех лет, начавшимися с террора после убийства Кирова и приведшими к Московским процессам 1936, 1937 и 1938 годов, так как вследствие этого практически вся партийная история должна была писаться заново. В особенности речь Сталина на февральско-мартовском 1937 года пленуме ЦК привела к необходимости совершенно новой периодизации.

Ярославский только что закончил порученную ему переделку своей книги и сразу после пленума представил её. Но Стецкий дал Сталину о ней отрицательный отзыв, так что она не была опубликована. Поэтому Сталин сделал новое предложение, которое Политбюро в постановлении «Об учебнике истории ВКП(б)» сформулировало так:

> «Учебник тт. Кнорина, Ярославского и Поспелова предназначить для «Ленинских курсов» (секретарей райкомов). Предложить тт. Кнорину и Ярославскому переработать для «Партийных курсов» (секретарей парткомов) на основе обмена мнений свои популярные учебники по истории ВКП(б), придав им более популярный характер»[142].

Это постановление вскоре было заменено новым, от 28 июня 1937 года, в котором уже только Ярославскому и Поспелову поручалось создание популярной книги, так как Кнорин 22 июня был арестован.

Сразу после этого Ярославский передал рукописи переработанной книги Сталину и Жданову, заявив при этом, что текст принадлежит только ему и в нём нет ничего от Кнорина. Рукопись была напечатана малым тиражом в качестве дискуссионного материала.

В августе Стецкий дал отрицательный отзыв о книге Сталину и Жданову, что привело к спору с Ярославским, который защищал себя от упрёков Стецкого. В письме Сталину он писал:

> «Может получиться впечатление, будто я и в самом деле не показал, что вся работа тов. Сталина является продолжением, развитием дела Ленина (и не только работа т. Сталина после смерти Ленина). У меня вся книга, начиная с первой до последней строки, проникнута этой основной идеей: товарищ же Стецкий неправильно сводит всё к одной главке, которая у меня начинается с того, что „после смерти Ленина все важнейшие вопросы теории и практики марксизма-ленинизма разрабатывались тов. Сталиным“»[143].

Затем в сентябре произошла беседа Сталина, Жданова и Ярославского, на которой было решено, что Ярославский сократит текст и частично переработает его, причём после ареста Кнорина ему будет помогать только Поспелов, бывший тогда заместителем Стецкого на посту заведующего отделом пропаганды ЦК. Поспелов предложил план по сокращению и переработке рукописи и привлёк к помощи ещё нескольких сотрудников. При этом бо́льшая часть глав была написана заново, а остальные переработаны. Новая рукопись была готова в конце января 1938 года, но к тому времени она уже была не актуальна, так как на пленуме ЦК в феврале-марте 1937 года были арестованы Бухарин и Рыков и уже было опубликовано обвинение и объявлен процесс. Так что дальнейшие правки были неизбежны, из-за чего Сталин написал вышеупомянутую окончательную структуру книги, а Молотов провёл об этом беседу с Поспеловым, чтобы инструктировать его.

Тогда же Поспелов получил от Сталина соответствующий текст, в котором было сказано, что все оппозиционные течения в партии, троцкисты, правые (Бухарин — Рыков) и др. «в ходе борьбы стали врагами народа и агентами (шпионами) иностранных разведок»[144]. Для соответствующих правок и вставок Жданов и Поспелов передали Сталину готовую рукопись под названием «История ВКП(б). Краткий курс. Под ред. Ем. Ярославского и П. Поспелова. Одобрен комиссией ЦК ВКП(б) для партийных и ленинских курсов, а также для комсомольских организаций».

Сталин прочёл текст, но и эта версия его ещё не удовлетворила, особенно ему не понравился конец. Поэтому Жданов поручил Поспелову написать новую заключительную главу, в которой бы подчёркивалась связь партии с народом. После того как Поспелов завершил эту работу, она вновь была представлена Сталину под тем же названием. Но он посчитал, что текст в этой форме ещё не годится для публикации. Поэтому он взял дело в свои руки и начал редакторскую переработку текста, которая длилась с июня по август 1938 года. После этого все члены и кандидаты Политбюро получили текст с требованием прокомментировать его. Большинство не дало никаких замечаний, кроме хвалебных слов.

Важное изменение, которое до тех пор не планировалось, состояло во вставке в 4 главу раздела под названием «О диалектическом и историческом материализме». Идея вставить в книгу довольно длинный раздел о философских основаниях марксизма-ленинизма совершенно не появлялась до этого в совещаниях и обсуждениях; эта идея пришла Сталину только при его последней редакторской переработке. Из-за чего произошла эта важная правка, из архивных документов неясно. Но можно предположить, что Сталин хотел придать теоретический хребет историческому изложению. Так он создал вокруг некоторых произведений Ленина некий теоретический план построения партии. Произведение «Что делать?» было для него «идеологическим основанием» партии, работа «Шаг вперёд, два шага назад» — «организационным основанием», работа «Две тактики социал-демократии в демократической революции» — «тактическим основанием», а книга «Материализм и эмпириокритицизм» — «теоретическим основанием» партии.

Этот догматический схематизм представил историю ВКП(б) как систематическое осуществление плана, и одновременно она должна была быть своего рода «энциклопедией сталинизма». Но при этом возникла проблема, куда в этой схеме поместить раздел «О диалектическом и историческом материализме».

Решение, найденное Сталиным, состояло в том, чтобы вставить этот раздел о философских основаниях партии в главу 4, так как в ней рассматривался период организационного размежевания большевиков от меньшевиков, который в «Кратком курсе» был связан с усиленной борьбой Ленина против ревизионизма в РСДРП. Книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» была как раз посвящена спору с «философским ревизионизмом», и поэтому тут можно было создать какую-то тематическую связь. Можно заметить в скобках, что теперешняя внеисторическая абсолютизация этой ленинской книги Сталиным находилась в странном противоречии с его собственной более отрицательной оценкой во время её появления. В то время Сталин имел не слишком высокое мнение об этой книге, что было связано и с его уровнем философского образования.

В архивных материалах, по которым можно реконструировать историю текста, нет данных, которые могли бы прояснить возникновение этого раздела, а также неясно, использовал ли Сталин для неё помощь философа. Единственным указанием являются его замечания и подчёркивания в книге «Диалектический материализм», вышедшей в 1934 году под руководством и редакцией М. Б. Митина. Это изложение марксистской философии появилось после дискуссии со школой Деборина, в которую в начале 1930-х годов Сталин вмешался лично. Он осудил философские взгляды Деборина и других философов Института красной профессуры, таких как Стен, Карев, Луппол и др., как «меньшевиствующий идеализм». При этом он опирался на ряд выпускников и молодых сотрудников института, дав им инструкцию искоренить этот «ревизионистский» уклон и представить диалектический и исторический материализм так, чтобы его тезисы могли найти прямое практическое применение в политической борьбе.

Особенно активно в этом духе выступили Митин, Юдин, Ральцевич и Константинов, вскоре начавшие играть ведущую роль в советской философии. При этом Митин продвинулся до главного идеолога «философского фронта», который теперь навязывал новую линию, что происходило не только с помощью аргументов в публикациях, но и с помощью репрессий, в ходе которых большинство обвинённых в «антиленинском меньшевиствующем идеализме» было арестовано и расстреляно. По инструкциям и указаниям Сталина в начале 1930-х годов под руководством и редакцией Митина была написана и издана книга «Диалектический материализм». Можно с уверенностью предположить, что Сталин при написании раздела «Краткого курса» «О диалектическом и историческом материализме» по большей частью опирался на эту работу, но привлекал ли он при этом самого Митина, из архивных материалов установить нельзя[145].

В отношении точного названия книги, а также имён авторов или редакторов, Сталин после завершения своей редакции сделал несколько предложений. В августе 1938, когда работа подходила к концу, он предложил, чтобы книга называлась «История ВКП(б) — Краткий курс. Под редакцией А. Жданова, Е. Ярославского и П. Поспелова. Одобрено комиссией Центрального Комитета». Имя Жданова (как секретарь ЦК он отвечал за идеологию), очевидно, должно было подчеркнуть официальный характер произведения, хотя он фактически не принимал в нём никакого участия.

Однако в конце концов Сталин решил опубликовать книгу без имён авторов или редакторов.

Раздел «О диалектическом и историческом материализме» в сентябре 1938 года был впервые опубликован в «Правде» как произведение Сталина и затем был издан отдельной брошюрой уже с его именем как автора, а «Краткий курс» без имён авторов также вышел в сентябре 1938 года в выпусках «Правды» с продолжениями и содержал лишь пометку «Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б)». Вскоре он был издан в книжной форме большим тиражом. Однако через год, в первом издании биографии Сталина, написанной авторским коллективом, в котором тоже принимали участие Митин и Поспелов, «Краткий курс» был упомянут как произведение Сталина, а в проспекте издания произведений Сталина в 1946 году «История ВКП(б). Краткий курс» появляется как 15-й том его сочинений.

В сентябре 1952 года в «Правде» по случаю 14 годовщины выхода «Краткого курса» вышла большая статья главного редактора Л. Ф. Ильичёва, в которой книга превозносилась как «гениальная работа Сталина» и большой вклад в творческое развитие марксизма-ленинизма.

Видимо, Сталин некоторое время колебался, присвоить ли авторство себе одному или оставить книгу анонимной. Судя по всему, он тогда решил всё-таки поставить своё имя как единственного автора, чтобы подчеркнуть важность произведения для теоретического и идеологического образования кадров и, возможно, чтобы предотвратить слухи и предположения о настоящих авторах. Это тем более походит на правду, что один из авторов, член ЦК В. Г. Кнорин, незадолго до окончания работы был арестован как «враг народа» и к тому времени уже был расстрелян, в то время как два других автора остались нетронутыми.

Причина ареста Кнорина неясна, он был расстрелян вместе с «троцкистско-зиновьевской» группой 17-ти, якобы руководимой Пятаковым, хотя о связях Кнорина с Пятаковым ничего не было известно. Может быть, при написании текста он пытался защищаться от ужасающих фальсификаций истории, так как он был одним из старых большевиков, бывших в партии ещё задолго до Октябрьской революции и знавших её настоящую историю. Заведующий отделом пропаганды Центрального Комитета А. И. Стецкий, сыгравший важную роль при подготовке книги своими отзывами о черновиках для Сталина, тоже не дожил до выхода книги, так как он также был арестован в 1937 году и расстрелян в 1938 году, вероятно потому, что считался сторонником Бухарина.

Выход «Краткого курса» был большим событием, которое отмечалось на самых верхах. Уже 10 октября 1938 года состоялось расширенное заседание Политбюро по вопросам партийной пропаганды в связи с появлением «Краткого курса истории ВКП(б)», в котором приняли участие также пропагандисты. Секретарь ЦК А. А. Жданов сделал вводный доклад, однако во время совещания Сталин взял слово для подробного разъяснения важности «Краткого курса» для будущего идеологического просвещения не только партийных кадров, но и кадров в самом широком смысле, в государственном аппарате, в экономике, культуре, науке, в армии.

Он сначала подверг критике два упущения прежней пропаганды, а именно разделение устной пропаганды в кружках и письменной пропаганды в газетах, журналах и брошюрах, а кроме того — разделение марксизма и ленинизма, разделение таких предметов, как история партии, исторический материализм или политическая экономия. «Краткий курс» положит этому конец, так как теперь письменная пропаганда, то есть изучение этого произведения, будет рассматриваться как главная форма пропаганды, в то время как устная пропаганда в маленьких кружках будет иметь подчинённую роль, поучал Сталин. Но ещё важнее, считал он, что в этом произведении марксизм и ленинизм объединены и одновременно связаны с историей партии.

> «Краткий курс истории представляет собой совершенно другой тип истории партии. Собственно, история партии тут взята как иллюстрационный материал для изложения в связном виде основных идей марксизма-ленинизма. Исторический материал служит служебным материалом. Правильнее было бы сказать, что это есть краткое изложение истории, демонстрированное фактами, причём не фактами выдуманными, а историческими, которые должны быть всем известны. Это и есть курс истории партии. Это курс истории не обычный. Это курс истории с уклоном в сторону теоретических вопросов, в сторону изучения законов исторического развития»[146].

Нельзя, конечно, сказать, что тут царит большая ясность мысли, но из сказанного видно, что история партии в этой книге — не реальная история, а преимущественно история произвольно интерпретированная. Далее Сталин в своём выступлении рассмотрел место философии в этой книге.

> «Мы не только марксизм от ленинизма отделили в практике преподавания, мы отделили от марксизма-ленинизма исторический материализм и преподаём его как особую дисциплину. Нельзя Маркса понять, не имея понятия, правильного понятия о диалектическом материализме. То, что появилась IV глава «Краткого курса», это ведь не случайно. Мы хотели эти расщепившиеся части соединить».

Он считал, что раньше при изучении марксизма брались прежде всего за Плеханова для изучения диалектического материализма, ещё не зная Ленина, а потом пытались читать такие первоисточники, как «Коммунистический манифест». Но это чрезвычайно трудно, так как для этого нужно было работать над теорией. Потом переходили к политике.

> «Политика сама вытекала из диалектического материализма, из изучения произведений Маркса и Энгельса. […] Вот, чтобы наши пропагандисты знали научный марксизм, они должны соединить диалектический материализм с историческим материализмом, который является логическим выводом из диалектического материализма. Только потом можно изучить и понять то новое, что дано Лениным. «Краткий курс истории ВКП(б)» задался целью все эти расщеплённые части соединить»[147].

Здесь вновь видна склонная к скорым выводам модель мышления Сталина: из диалектического материализма следует политика, а исторический материализм является логическим выводом из диалектического материализма. И то и это представляет собой схематичное мышление, которое не имеет ничего общего с марксистской философией.

Затем Сталин коснулся вопроса, почему в «Кратком курсе» очень мало упоминаются личности. Это обычно делалось в прежних работах по истории партии, но «ЦК», то есть Сталин, считал этот метод неудовлетворительным, поскольку он не имеет воспитательного эффекта.

> «Именно поэтому в Кратком курсе истории о лицах говорится мало, именно поэтому весь материал расположен по узловым пунктам развития нашей партии, по узловым пунктам развития идей марксизма-ленинизма. Это больше воспитывает людей, это создает меньше интереса к отдельным лицам и вождям, это больше способствует выработке сознания для того, чтобы стать настоящим марксистом-ленинцем»[148].

Это достаточно ясно: настоящим марксистом-ленинцем становятся не путём изучения реальной истории и действовавших в ней личностей, а изучением того, как Ленин и Сталин на узловых пунктах истории разбивали антипартийные уклоны.

Затем Сталин обсудил вопрос, кому предназначена книга, и повторил ответ, уже данный Ждановым.

> «К кому обращена книга? К кадрам, к нашим кадрам. А что такое кадры? Кадры — это командный состав, низший, средний и высший командный состав всего нашего государственного аппарата, включая сюда и хозяйство, и кооперацию, и торговлю, и промышленность, культуру, врачебное дело, вообще всё, чем государство живёт и на основании чего государство руководит народным хозяйством и народом»[149].

Он высказался против распространённой привычки понимать под «кадрами» только или преимущественно партийные кадры и спросил, что же остальные, которых обычно называют «служащие»? «А между тем без этих служащих, без этой интеллигенции, без людей, которые живут интеллектом, — государство существовать не может. Ни один класс не может удержать власть и руководить государством, если он не сумеет создать своей собственной интеллигенции, то есть людей, которые отошли от физического труда и живут умственным трудом»[150].

Новая советская интеллигенция, происходящая из рядов рабочего класса, крестьянства, а также из мелкобуржуазной интеллигенции, состоит на девять десятых из молодых людей. Их работа необходима, без них невозможно никакое управление, потому что инструкции и директивы, которые приходят из Москвы, нужно реализовывать, применять и выполнять. «Так вот, на эти кадры, на кадры нашей интеллигенции, мы прежде всего и рассчитываем, к ним обращаемся в нашей книге»[151]. В конце своего выступления Сталин призвал пропагандистов, которые занимаются «обработкой голов других людей», обратить большое внимание на служащих и учащихся, так как они завтра будут командным составом государства, экономики, культуры и будут управлять страной.

Это мероприятие, и в частности выступление Сталина, особенно интересно с точки зрения развития сталинской системы власти. На фоне огромных общественных преобразований, превративших Советский Союз из отсталой аграрной страны в мощную индустриальную державу, многие сотни тысяч молодых людей из всех общественных слоёв получили большие возможности для продвижения в обществе. Тем более, что из-за волны террора многие должности и посты в партии и государственном аппарате были вакантны. Хотя новое поколение кадров в университетах и институтах получило специальное образование и было обеспечено скромными основными сведениями о марксизме, однако ему не хватало политического опыта и глубоких теоретических знаний для сознательного выполнения обязанностей на ответственных постах и должностях в духе сталинской системы и советской модели социализма. Старое поколение руководителей большевиков из дореволюционного времени, из времён революции и гражданской войны, было по большей части снято с постов или вообще уничтожено, а волна террора с 1936 по 1938 год ликвидировала большую часть и второго поколения большевистского руководящего слоя. Средний возраст большинства тех, кто сейчас занял посты и должности, едва ли достигал 35 лет, они не знали историю партии и едва ли имели какое-то отношение к традициям старых большевиков и их привычкам. Они очень быстро интегрировались в высший общественный слой, который был главной общественной базой сталинской системы, получали от него различные привилегии и таким образом стали по большей части верными, нерассуждающими и послушными приверженцами Сталина.

Этот процесс теперь должен был быть увенчан полным идеологическим доминированием сталинизма в обществе. «Краткий курс» с этих пор стал основой, а также мерилом теоретических знаний марксизма в Советском Союзе, и это означало, что новые советские кадры по сути знакомились лишь с искажённым и отчасти деформированным марксизмом в форме «марксизма-ленинизма», состряпанного Сталиным. Только за десять лет с 1938 по 1948 год в Советском Союзе было напечатано тридцать миллионов экземпляров «Краткого курса»[152].

Тираж сочинений Сталина в десять раз превысил тираж произведений Маркса и Энгельса и в два раза тираж сочинений Ленина[153]. Миллионы людей читали и штудировали эту книгу и были образованы и воспитаны в её духе. Это объясняет, почему после смерти Сталина и после XX съезда ВКП(б) не только в руководящей верхушке партии, но и в большой части кадров среднего и нижнего звена существовало сильное сопротивление последовательной десталинизации. Это сопротивление, конечно, отчасти объяснимо и поведением Хрущёва, который сделал Сталина единственным козлом отпущения. При тогдашнем идеологическом состоянии огромного большинства функционеров это должно было вызвать непонимание и возмущение.

### 2.11. Последняя фаза сталинизма

После XVIII съезда ВКП(б) начался новый отрезок истории Советского Союза, в течение которого сталинская политическая, общественная и идеологическая система работала и правила безгранично, хотя позднее произошли ещё некоторые важные действия по завершению «кадровой революции». Хотя после съезда число арестов и приговоров сократилось, за следующие два года до начала войны расстались с жизнью многие члены и кандидаты в Политбюро, среди них Косиор, Рудзутак, Постышев, Чубарь и Эйхе, а также многочисленные работники разных уровней партийного и государственного аппарата, а кроме того, из числа научной, технической и художественной интеллигенции. Сталин, очевидно, хотел как можно более полно заменить кадры всех высших уровней на основе своей теперь во всех отношениях закреплённой единоличной власти.

На это указывает не только уничтожение вышеупомянутых членов и кандидатов Политбюро, но и тот факт, что сменены были практически все первые секретари областных комитетов партии. Прежние — зачастую с обвинением в преследовании честных коммунистов и в уничтожении их путём смертных приговоров — были арестованы, и большинство из них было расстреляно. Такой предлог был не только вершиной лицемерия и цинизма, но и должен был в то же время отвлечь внимание от главной ответственности Сталина за репрессии и кампанию террора.

Подлость состояла в том, что Сталин ранее заставлял этих функционеров соучаствовать в репрессиях. Потому что на пике кампании террора по его указаниям на всех уровнях были созданы так называемые тройки — комитеты, предназначенные для вынесения приговоров «врагам народа», выявленным органами НКВД. Такие комитеты всегда состояли из первого секретаря ЦК партии республик, автономных областей, областей и районов, из соответствующего представителя НКВД и обвинителя (прокурора). Тройка обладала полномочием выносить приговоры, которые фактически знали только две меры наказания: расстрел или от 10 до 25 лет заключения в лагерях. Трудно оценить, были ли — и если да, то в какой мере — секретари партии убеждены в виновности «преступников», так как основой обвинения были «расследования» органов НКВД, а их «доказательствами» были лишь «признания» обвиняемых и показания других арестованных. Выражать в них сомнения, а тем более отвергать их не только означало быть обвинённым в отсутствии бдительности, но и вызывало подозрения в желании помочь врагам народа или даже в принадлежности к ним. Поэтому функционеры стояли перед дилеммой: либо согласиться с приговором, либо стать самому обвиняемым и приговорённым. Так Сталин сделал их соучастниками и этим, кроме того, добился их безусловного подчинения.

В таком положении находился и Никита Хрущёв, когда он был первым секретарём московской парторганизации, а затем первым секретарём ЦК Коммунистической партии Украины. Это отчасти объясняет его непоследовательность и его затруднения, когда он после смерти Сталина хотел прекратить его систему насильственного правления.

Чтобы понять, почему волны арестов приняли столь большие размеры, нужно знать, что осуждение ведущего партийного или государственного работника чаще всего вызывало то, что и немалая часть подчинённого ему персонала его учреждения подпадала под подозрение и также бывала арестована. К сожалению, в таких случаях некоторые становились доносчиками — отчасти из страха, поскольку надеялись таким путём «выйти из-под огня», а отчасти и потому, что они под влиянием истерии об огромном числе вражеских агентов в партии, государстве, экономике и культуре действительно верили, что везде существуют вредители и враги народа. В этом играл большую роль и остававшийся низким уровень образованности многих работников, зачастую только недавно научившихся читать и писать и обладавших лишь рудиментарными политическими знаниями, не говоря уже о теоретических познаниях в марксизме.

Трудно понимаемая проблема психологической природы состоит в брутальности и жестокости, с которыми двигалась машинерия репрессий, так как эти черты находились в кричащем противоречии с гуманистическими целями социалистического общества. Как применение пыточных методов, чтобы физическим и психологическим насилием выбить «признания», так и весьма часто применявшаяся смертная казнь свидетельствовали об отношении к человеческой жизни, происходившем из чрезвычайно низкого культурного уровня, который Ленин всегда осуждал как «полуварварский».

В сохранении и дальнейшем развитии такой психологии, имевшей корни ещё в царистском прошлом, определённую роль играл целый ряд весьма различных факторов.

Во-первых, является фактом, что Первая мировая война, а затем и Гражданская война внесли в нравы огромное ожесточение и одичание. Кровавые сражения привели к таким жертвам, что ценность человеческой жизни в мышлении и чувствах многих людей уже не была особо высока. Это военное мышление во многом сохранялось во времена «военного коммунизма», а общая милитаризация жизни без сомнения поддерживала его.

Во-вторых, сыграло роль то, что неизбежная классовая борьба, прежде всего борьба против открыто контрреволюционных сил, в первое время советской власти неоднократно могла легко переходить в формы гражданской войны. Борьба против этих сил, а также классовая борьба пролетариата против свергнутой буржуазии представлялась как бы продолжением гражданской войны, так что средства принуждения и насилия в целом были очень распространены. Военная терминология также поддерживала такое мышление, так как всегда говорилось о «битве на фронтах»: был хозяйственный фронт, хлебный фронт, культурный фронт, даже философский фронт и т. д., то есть совершенно нормальные работы и деятельность стилизовались под вид военных сражений.

Во времена репрессий и террора, кроме того, совершенно сознательно создавалось ощущение постоянной угрозы агентов, вредителей и врагов народа и в то же время раздавались призывы разоблачать и «ликвидировать», «разбить» их и уничтожить «пятую колонну» для защиты социализма. Сталин не создал эту брутальную общественную психологию и её антигуманное мышление, но он во многом поддерживал и использовал их. При этом он не испытывал никаких угрызений, ведь такое отношение и образ мыслей были, очевидно, свойственны и ему.

Чтобы окончательно избавиться от последних остатков коллективности руководящих органов партии и государства, Сталин создал весьма оригинальную конструкцию, которая с одной стороны получила формальный вид коллективных руководящих органов, а с другой стороны выхолостила их содержание и сделала его бесполезным. После XVIII съезда ещё продолжало существовать Политбюро ЦК, в котором, однако, остались лишь верные сторонники Сталина. Но рядом с более молодыми учениками вроде Жданова, Маленкова, Хрущёва и Берия продолжали существовать такие старые соратники, как Молотов, Каганович, Ворошилов и Микоян, которые точно знали прошлое и с которыми в некоторых ситуациях приходилось считаться. Чтобы навязать свою единоличную власть и укрепить её, Сталин ввёл совершенно новый метод работы Политбюро: больше не происходило регулярных заседаний, а только работа определённых групп, «троек», «пятёрок» или «семёрок», составленных Сталиным для проработки определённых вопросов и подготовки их решения вместе со Ждановым. Сталин передал ему руководство секретариатом. После смерти Жданова в 1948 этот пост занял Маленков.

Сталин вызывал эти группы для доклада, затем он выносил свои решения — в форме мнения, или указания, или решения «Политбюро», единолично принятого им одним. Регулярные заседания Политбюро в полном составе происходили теперь только в исключительных случаях и, следовательно, уже не были коллективными совещаниями. Сталин заявил, что такой способ работы по сути более эффективен, в чём он, конечно, был прав в отношении навязывания своих мнений и проектов.

На заседании 17 января 1941 года он оправдывал изменение методов работы так:

> «Вот мы в ЦК уже 4–5 месяцев не собирали Политбюро. Все вопросы подготовляют Жданов, Маленков и др. в порядке отдельных совещаний со знающими товарищами, и дело руководства от этого не ухудшилось, а улучшилось»[154].

Такой конструкцией, полностью противоречившей уставу ВКП(б), Сталин теперь как формально, так и практически установил своё полное единоличное правление над партией. При его жизни члены Политбюро больше не видели возможности изменить эту ситуацию, даже если скрыто возмущались ей, так как им было ясно, что всякая такая попытка не только будет обречена на провал, потому что за ними тоже следят органы безопасности, но и неизбежно закончится смертью.

Похожую конструкцию Сталин ввёл и для правительства, то есть для Совета народных комиссаров (который позже стал называться Советом министров). После снятия Рыкова в 1930 году Молотов стал председателем Совнаркома, и на этом посту он, несомненно, обладал определённой независимостью, тем более что он располагал весьма значительным правительственным аппаратом. Хотя ещё с 1912 года он был верным последователем Сталина, однако он не был лишь безвольным инструментом, а имел и собственную голову на плечах. Поэтому уже несколько раз между ними возникали разногласия и даже конфликты, которые по крайней мере в 1936 году были заметны по некоторым признакам. С тех пор Сталин постоянно критиковал якобы неэффективную работу Молотова, что отчасти приобрело характер брюзжания, но отчасти и дискредитировало Молотова. Наконец это привело к тому, что Сталин заставил изменить и организацию работы Совнаркома аналогично организации работы Политбюро. В марте 1941 года он создал новую инстанцию, а именно Бюро Совнаркома, состоявшее из председателя и его заместителей. Это бюро получило все полномочия Совнаркома, чем правительство как коллективный орган было фактически лишено власти. Это важное преобразование было связано с острой критикой работы Молотова, а также с интригами, проявившимися в кадровых изменениях. Был введён пост первого заместителя председателя, и этот пост получил не один из существовавших в тот момент заместителей председателя — Микоян или Каганович — а молодой экономист Вознесенский, который только недавно стал кандидатом Политбюро. Микоян позже писал об этом случае в своих воспоминаниях:

> «Но что нас больше всего поразило в составе руководства Бюро, так это то, что Вознесенский стал первым заместителем Председателя Совнаркома. […] По-прежнему не понятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[155].

Сталин в письме к членам Политбюро в апреле 1941 года утверждал, что создание Бюро Совнаркома должно служить тому, чтобы прекратить «хаос в руководстве правительством». То есть меры были направлены против Молотова, и они были завершены тем, что Сталин 4 мая 1941 года сам взял на себя функции председателя Совнаркома и назначил Вознесенского своим первым заместителем, в то время как Молотов остался лишь заместителем председателя по внешней политике.

Биограф Сталина Хлевнюк оценивает эти изменения так:

> «В результате властная иерархия приобрела законченную форму. На вершине пирамиды стоял Сталин, облечённый не только фактическими, но и формальными полномочиями. Совещательным органом при вожде выступала отобранная им руководящая группа Политбюро. На следующем уровне действовали две руководящие инстанции — Секретариат ЦК партии, который возглавил Жданов, и Бюро СНК под руководством Вознесенского. Они играли роль своеобразных комиссий при диктаторе. С одной стороны, они принимали решения по оперативным, сравнительно мелким вопросам. С другой — готовили и выносили на утверждение Сталина более существенные постановления»[156].

Хотя оборона от фашистского нападения временно привела к определённому смягчению режима, а кроме того, довольно большая часть арестованных офицеров Красной Армии была освобождена и возвращена на службу, сразу после окончания войны вновь произошли обширные репрессии против определённых групп населения, особенно против советских солдат, попавших в фашистский плен и переживших его. Они после своего возвращения в массе считались предателями и были по большей части приговорены к принудительным работам[157]. Но и целые этнические группы населения были депортированы из своих мест жительства и сосланы в дальнюю Сибирь или Казахстан. Эту судьбу разделили крымские татары и различные национальности Кавказа, например, чеченцы и ингуши, которые были обвинены в предательстве и сотрудничестве с немецкими фашистами. Это зачастую было оправдано — почти все способные к службе крымские татары, например, добровольно служили у оккупантов и активно действовали в борьбе против партизан и как помощники СД. Но такая процедура, не делавшая различий, была неправильной, она затронула и невиновных. Например, крымские татары воевали и в Красной Армии, восемь из них за свой героизм были отмечены званием «Герой Советского Союза».

Беззаконный произвол творился также и в отношении «уклонов» в культуре, искусстве и науке, и многие известные писатели, артисты и учёные пострадали из-за этого. При этом играла важную роль борьба с «космополитизмом», также послужившая оживлению и укреплению националистических тенденций. Борьба с «сионизмом», очевидно, преследовала цель приглушить интернационалистические устремления и образ мыслей и служила пропаганде русского национализма, причём проявились и скрытые антисемитские настроения.

Литература в особенности пострадала от того, что сразу после войны она приобрела новый импульс и бо́льшую многогранность. В частности, в ленинградских литературных журналах появились произведения, критически освещавшие существующие условия, например, сатирические работы Зощенко. В результате Сталин поручил Жданову решительно выступить против этого, что тот и выполнил в своём печально известном докладе о ленинградских литературных журналах. Этот документ стал основой для специального постановления Центрального Комитета ВКП(б) о работе ленинградских литературных журналов, в котором они обвинялись в несоблюдении принципов социалистического реализма и в том, что они дали трибуну течениям буржуазной антисоветской идеологии. Многочисленные писатели и поэты подверглись порицанию, их произведения были запрещены, произошли и аресты.

Советским композиторам пришлось не легче, многие были обвинены в «формализме», и даже великий композитор Шостакович не избежал такого осуждения. Эта линия культурной политики, названная ждановщиной, вызвала преувеличенную политизацию, в результате которой авторы в основном стали стремиться к тому, чтобы содержание художественных произведений следовало идеологическим установкам партийной линии, в то время как художественное качество ушло на задний план. Литературно бездарные произведения, например, «Кавалер золотой звезды» или «Алитет уходит в горы», получали громкие похвалы, в то время как многие писатели были вынуждены переписывать свои талантливые произведения ради соответствия данной линии. Даже роман Фадеева «Молодая гвардия», описывающий героическую борьбу комсомольцев в оккупации против фашистской армии, во втором издании подвергся редакции, так как якобы не была достаточно показана «руководящая роль партии».

Космополитизм и низкопоклонство перед буржуазной идеологией были найдены также и в философии и стали объектом острой критики. Случай для этого предоставила книга Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», вышедшая в 1947 году и побудившая Сталина вновь вмешаться в философию. Ещё в 1944 году тот резко критиковал третий том «Истории философии», так как в нём гегелевская философия была представлена и почиталась как крупнейший теоретический источник марксизма.

Александров был одним из авторов и редакторов этого произведения, на его основе он написал однотомную «Историю западноевропейской философии». Уже сам заголовок вызвал скандал, так как он шёл против новой тенденции подчёркивать достижения русских мыслителей, учёных и инженеров и представлять их равными западным, если даже не превосходящими их. Но книга содержала действительно много поводов для критики, так как она была довольно поверхностна, и зачастую в ней отсутствовал точный анализ исторических, общественных и идеологических условий соответствующих философских систем и взглядов. Так, Александрова упрекали главным образом в отсутствии партийности и «объективизме». Сталин послал Жданова на «философский фронт», чтобы навести там порядок.

В выступлении на заседании Философского института Академии наук Жданов подверг резкой критике недостаток боевого духа философов против буржуазной идеологии, хотя и признал, что он сам на деле лишь «философский юнга». Несмотря на это, он подтвердил сталинскую оценку гегелевской философии[158].

Всё же это заседание имело то последствие, что был создан специальный философский журнал, «Вопросы философии», чей первый выпуск содержал протокол этого заседания. Это был прогресс, так как теоретический журнал «Под знаменем марксизма», выходивший с 1920-х годов, к тому времени был закрыт, и поэтому долгое время отсутствовал журнал, в котором могли появляться философские тексты.

Возродилась и практика преследования и осуждения высокопоставленных работников партии и государства, видимо, ещё и из-за того, что баланс сил, установленный Сталиным на высшем уровне, был нарушен. Это было следствием смерти Жданова в 1948 году, из-за чего «ленинградское крыло» в руководстве было ослаблено, так как Вознесенский и Кузнецов, происходившие из Ленинграда и обладавшие определённой перспективой занять высшие посты после смерти Сталина, потеряли своего прямого покровителя.

Вопрос о преемниках скрыто стоял уже давно, так как состояние здоровья Сталина заметно ухудшилось, и его работоспособность была уже очень ограничена. Но одновременно росло его и без того сильное недоверие к своему ближайшему окружению. Он не доверял никому, и из-за этого он был доступен для интриганских нашёптываний.

Маленков теперь занял освободившийся пост руководителя Секретариата ЦК, Берия тоже усилил свои позиции. Вероятно, ожидались и дальнейшие кадровые перестановки, и, по всей видимости, на этой основе возникли интриги, приведшие к так называемому «ленинградскому делу». Были сфабрикованы и доведены до Сталина компрометирующие материалы против руководителей ленинградской парторганизации, что несомненно произошло по указаниям Берия или по крайней мере при его участии. Ленинградские функционеры были обвинены в противостоянии центральной власти в Москве, причём были использованы ловкие намёки на прежнюю роль ленинградской оппозиции при Зиновьеве.

Очевидно, Сталин поверил этим подозрениям, и таким образом большинство ведущих работников Ленинграда было арестовано и осуждено.

Этой судьбы не избежали и московские функционеры, происходившие из Ленинграда, и таким образом был арестован член Политбюро Н. А. Вознесенский, который был также председателем государственной плановой комиссии и занимался организацией и руководством советской военной экономики. Кроме того, был арестован секретарь ЦК А. А. Кузнецов и большое количество других ленинградцев, среди которых был брат Вознесенского, ректор Ленинградского университета. После долгих слушаний они были приговорены к смертной казни и в сентябре 1950 года расстреляны. В случае Н. А. Вознесенского, возможно, сыграло роль то, что его книга о военной экономике СССР приобрела большую популярность, и этот факт мог быть использован, чтобы настроить Сталина против него.

В начале 1953 года значительное число известных медиков Советского Союза, главным образом так называемых кремлёвских врачей, было арестовано по обвинению в том, что они намеренно неправильным лечением довели до смерти члена Политбюро Жданова, а также болгарского политика Георгия Димитрова, который в течение долгого времени был генеральным секретарём Коммунистического интернационала. Димитров, так же как и Жданов, умер в 1948, по-видимому, естественной смертью, так как не было представлено никаких доказательств вины врачей.

Вероятно, Берия устроил «дело врачей» и убедил недоверчивого Сталина, что речь идёт о сионистском заговоре, при этом рассчитывая на его скрытый антисемитизм. Во всяком случае, Сталин потребовал от министра госбезопасности признаний врачей, а если бы он их не дал, то Сталин ему «оторвал бы голову», как, по слухам, он сказал. Врачи, которые в основном были уже немолоды, под пытками «признали» то, что от них требовалось, и если бы Сталин не умер, то и их судьба была бы решена.

Подозрение, что этот «заговор врачей» должен был стать началом масштабной «чистки», в которой Сталин хотел освободиться от своих немногих ещё оставшихся соратников и свидетелей в высшем руководстве, не так уж нереалистично. Оно было высказано не только Хрущёвым, но и Микояном, и на это действительно существуют достаточно убедительные указания.

Отчасти это постоянные попытки Сталина публично дискредитировать в особенности Молотова и Микояна. Уже в 1930-х годах произошли такие оскорбления Сталиным Молотова, например, снятие его жены П. Жемчужиной с поста заместителя наркома, затем в 1948 году её арест по обвинению в том, что она поддерживает связи с антисоветскими кругами. Когда принималось решение о её аресте и исключении из партии, Молотов воздержался при голосовании, но вскоре вынужден был написать Сталину покаянное письмо. В марте 1949 года Молотов был снят с поста министра иностранных дел, а генеральный прокурор Вышинский, в награду за свои подлые обвинительные выступления на московских процессах с 1936 по 1939 год, был назначен на этот пост. Молотов и Микоян остались членами Политбюро, но это после глубоких преобразований руководящей верхушки Сталиным уже не играло роли, так как Политбюро как коллектив уже не собиралось.

На первом заседании вновь избранного Центрального Комитета после XIX съезда, в феврале 1953 года, Сталин совершенно неожиданно грубо атаковал Молотова и Микояна, принадлежавших к старейшим членам Политбюро; и, конечно, сразу же возникли спекуляции о том, что это означает. Кроме того, он изменил прежний состав Политбюро путём его сильного увеличения и назначения совершенно новых членов таким образом, что в называвшемся теперь президиумом органе старые члены автоматически потеряли своё прежнее влияние, так как стали крошечным меньшинством.

Так как президиум состоял из 36 человек, Сталин предложил создать Бюро президиума из девяти членов. Но в него не вошли ни Молотов, ни Микоян.

Как писал Микоян в своих воспоминаниях, в этом случае он сразу осознал, что это означало:

> «При таком широком составе Президиума, в случае необходимости, исчезновение неугодных Сталину членов Президиума было бы не так заметно. Если, скажем, из 25 человек от съезда до съезда исчезнут пять-шесть человек, то это будет выглядеть как незначительное изменение. Если же эти 5–6 человек исчезли бы из числа девяти членов Политбюро, то это было бы более заметно»[159].

Поведение Берия при смерти Сталина и сразу после неё тоже усиливает подозрение, что Сталин осуществлял дальнейшие шаги, чтобы освободиться от тех, кто работал с ним и знал о его делах. Берия сразу исчез от постели Сталина, когда убедился, что скоро наступит смерть, и срочно пошёл в кабинет Сталина. Там он, говорят, забрал всё из сейфа. Видимо, он предполагал, что Сталин собирал материал и против него и что ему угрожала судьба его предшественников Ягоды и Ежова.

По всем этим наблюдениям можно предполагать, что новая волна террора не произошла только из-за смерти Сталина.

В этом контексте весьма интересна также беседа Сталина с генерал-полковником Лавровым, начальником его личной разведки и контрразведки, и его заместителем генерал-майором Джугой в августе 1950 года, чей протокол Р. Косолапов поместил в 16-й том сочинений Сталина. Они обсуждали, каким образом империалистические разведки, в особенности американская, усиливают свою шпионскую и вредительскую работу в Советском Союзе. При этом Лавров сказал, что эти угрозы станут особенно острыми, если Сталин отойдёт от дел. (Очевидно, состояние здоровья Сталина было уже плохим и вызывало опасения, из-за чего вообще была затронута эта тема.)

Лавров считал, что американская и английская разведки действуют с целью расколоть коммунистическое движение и для этого «возлагают надежды на ренегатов типа Иосипа Броз Тито, Тольятти и им подобных».

После этого Сталин спросил: «У тебя есть конкретное предложение, как нейтрализовать деятельность Тито?»

Джуга ответил, что Тито часто бывает в своём дворце на острове Бриони.

> «Один бомбардировщик без опознавательных знаков с территории Албании — и нет ни дворца, ни американско-английского агента Тито. Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы».

Сталин же ответил:

> «Запомни раз и навсегда: мы не авантюристы. От твоего предложения за версту отдает эсеровщиной. Не будет Тито, будет на его месте другой. Индивидуальный террор не выход»[160].

Можно гадать, говорил ли Сталин серьёзно или же, как часто бывало в таких случаях, он хотел лишь завуалировать своё настоящее мнение. Но фактом было то, что на Бриони бомбы не падали.

Однако после смерти Сталина в его письменном столе, в котором он хранил секретные документы — между прочим, и письмо Ленина, в котором тот угрожал Сталину разрывом всех отношений — нашлось также сообщение от Тито.

> «Т. Сталин, я прошу прекратить присылать в Югославию террористов, которые должны меня убить. Мы уже поймали семь человек. Если это не прекратится, то я пошлю в Москву одного человека, и не потребуется присылать второго»[161].

Этим вопрос, как нужно понимать высказывание Сталина против индивидуального террора, достаточно прояснён.

На вопрос, какие ещё есть предложения, чтобы расстроить планы врага, заместитель главы контрразведки Джуга ответил среди прочего:

> «У меня вызывают большие сомнения и Ваши соратники по Политбюро, такие, как Берия, Маленков, Микоян и Хрущёв».

Сталин:

> «Если тебя послушать, всё Политбюро состоит из перерожденцев и изменников».

Джуга:

> «Из потенциальных изменников, товарищ Сталин».

Сталин:

> «Что ты конкретно предлагаешь?»

Джуга:

> «Созвать съезд партии, который не собирался столько лет, и обновить Политбюро. Наступила пора официально выдвигать к руководству партией и страной людей, которые под Вашим мудрым руководством создали и отстояли от нападок всех врагов величайшее государство в истории. Без того, как только Вы отойдёте от дел, мы все пропадём, если эти Ваши марионетки придут к действительному руководству».

Сталин:

> «А старых членов Политбюро, столько сделавших во время Великой Отечественной войны для победы, ты, как я полагаю, предлагаешь ликвидировать как потенциальных изменников социализма?»

Джуга:

> «Зачем ликвидировать, товарищ Сталин? Пусть идут на заслуженный отдых, на хорошую пенсию, много ли старому человеку надо. Всё равно они уже ни на что серьёзное не способны и только развалят государство».

Сталин спросил у Лаврова:

> «Ты тоже такого же мнения?»

Лавров:

> «Это единственно правильное решение, товарищ Сталин».

Сталин ответил на это:

> «Хорошо. Подумаем»[162].

Эта беседа действительно даёт много пищи для размышлений. Значит, Сталин был убеждён, что Тито и Тольятти были ренегатами, что в случае Тольятти довольно неожиданно, так как он не только многие годы принадлежал к Исполкому Коминтерна, но и был заместителем Димитрова, генерального секретаря Коммунистического интернационала. Кроме того, Сталин хотел сделать его генеральным секретарём созданного в 1947 году Информбюро Коммунистических партий («Коминформ»), с чьей помощью Сталин намеревался и далее направлять деятельность мирового коммунистического движения. Но Тольятти отказался занять этот пост. Возможно, это было причиной разрыва, так как тот, кто противоречил Сталину, скоро начинал считаться ренегатом.

Поскольку план Сталина не удался, Информбюро было вскорости расформировано.

Что касается Тито, то тут всё ясно, так как тот сознательно отказывался следовать инструкциям Сталина и из-за этого в 1948 году Информбюро как бы «отлучило» его вместе с Коммунистической партией Югославии как «агента, убийцу и шпиона».

Однако ещё более интересна часть беседы Сталина, Лаврова и Джуги о Политбюро ВКП(б).

То, что Сталин был невысокого мнения о способностях членов своего Политбюро, понятно, так как он сам воспитал их как верных подчинённых, которые не имели права иметь собственное мнение. Он даже не возражал против того, что Джуга назвал их «марионетками», и даже то, что Лавров и Джуга считали их «потенциальными изменниками», у него не вызвало возражений, а интересовал лишь вопрос, как можно решить проблему. Ответ, что нужен съезд, чтобы создать новое Политбюро, он хотел обдумать.

Очевидно, он его обдумал, так как XIX съезд партии произошёл в октябре 1952 года. Сталин, однако, уже не был способен сделать доклад, это он поручил Молотову. Проблему старых членов Политбюро Сталин решил, как уже было упомянуто, созданием очень широкого президиума, в котором они были уже меньшинством. Вероятно, следующим шагом было бы убрать их незаметно одного за другим, как предполагал Микоян, или отправить на пенсию. Именно этого и боялись старые члены Политбюро, из-за чего они после смерти Сталина сразу же устроили переворот — не соблюдая ни партийный устав, ни решения съезда. Они просто распустили избранный президиум Центрального Комитета, восстановили небольшое Политбюро и разделили все решающие посты между собой.

Могло показаться, что вышеупомянутые идеологические кампании в Советском Союзе после окончания войны были лишь полным произволом. Но это неверно, так как нужно видеть их в соответствующем контексте со сталинской теорией социализма в одной стране.

Сталин в 1946 году вновь подтвердил, что Советский Союз в одиночку не только построит социализм, но и перейдёт к высшей фазе коммунизма. Победа над германским фашизмом и чрезвычайно возросший престиж Советского Союза как великой державы-победительницы привели к тому, что Сталин всё больше считал Советский Союз имперской социалистической мировой державой, которая должна защищаться от дальнейших нападений при помощи своего сильного военного потенциала. Она должна будет в то же время действовать как стабилизирующая мирная сила во всём мире и должна будет построить коммунизм своими силами — независимо от экономического развития капиталистических стран, от международного разделения труда при развитии производительных сил и, очевидно, независимо от того, как будет происходить социалистическая революция и социалистическое строительство в других странах.

Многочисленные практические и теоретические камни преткновения этой позиции, очевидно, не играли роли в размышлениях Сталина; по крайней мере в своих последних публикациях, как и в более ранних работах, он не касался их. Он всегда считал, что внутреннее развитие Советского Союза происходит автаркически и что оно не должно быть связано с международными проблемами.

Но и о насущных проблемах внутреннего развития советского общества в послевоенный период он также не сделал важных высказываний. То, что некоторые называют немногие общие намёки его «теоретическим наследием», в котором он объяснил основные линии дальнейшего развития к коммунизму, не только не имеет фактического основания, но и показывает, что они остаются под влиянием культа личности. Автаркическое одиночество Советского Союза согласно теории социализма в одной стране (спровоцированное также враждебным отношением западных держав и началом холодной войны) привело к растущей изоляции от западного капиталистического мира. Оно выразилось в упомянутых идеологических кампаниях и в более сильной связи советского социализма с элементами русского национализма, что в ряде случаев привело к весьма странным исправлениям истории науки и техники в советских публикациях, а также к такой оценке истории царской России, которая во многих отношениях противоречит марксистскому анализу.

Сталинская система пережила смерть Сталина, потому что она уже стала в основном самостоятельной и больше не связанной с личностью Сталина. В общественных структурах, механизмах работы Коммунистической партии и государства, а также в общественном сознании людей она имела относительно устойчивые основания и поддержку, особенно у большого слоя функционеров, которых Сталин привёл и воспитал после XVIII съезда, и не в последнюю очередь у нового руководства Красной Армии. Дальнейшее обсуждение сталинского наследия, таким образом, оказалось чрезвычайно трудной задачей, не только потому, что оно встретило сильное сопротивление сталинистских сил в партии, в государстве и в остальных частях общества, но и потому, что все элементы сталинистской системы были тесно связаны со структурами и механизмами работы партии, государства и общества, и из-за абсолютного доминирования сталинистской идеологии в общественном сознании они уже вошли в общественную психологию людей и стали само собой разумеющимися в относительно закрепившихся стереотипах поведения и мыслей.

Поэтому при первом взгляде стало достаточно трудно распознать эти элементы как чужеродные для социализма и подлежащие устранению, так же как и наоборот: по той же самой причине трудно избежать отождествления всей социалистической общественной системы со сталинизмом, несмотря на то, что такое отождествление является поверхностным, неверным и неоправданным.

Сразу после смерти Сталина перед новым сокращённым Политбюро, в котором не было единого мнения по этому вопросу, встала дилемма, как поступить с наследием Сталина. Интересно, что именно Берия был первым, кто поднял вопрос о культе личности Сталина и кто сразу же декретировал освобождение арестованных врачей и других заключённых (среди которых была и жена Молотова). О его мотивах нетрудно догадаться: с 1938 года он как нарком внутренних дел и руководитель ОГПУ был правой рукой Сталина и главным деятелем в исполнении репрессий в течение последних 15 лет. Он имел перед глазами судьбу своих предшественников Ягоды и Ежова, которые, исполнив свою службу, были представлены виновниками всех преступлений и приговорены к смерти. После смерти Сталина была возможность избежать такой судьбы, если бы сам Сталин был назван инициатором и главным ответственным за все репрессии. Берия был достаточно умён, чтобы знать, что вопрос незаконных репрессий рано или поздно встанет на повестке дня и что тогда ему будет угрожать та же опасность, что и Ягоде и Ежову, которые раньше были доверенными лицами Сталина.

В то же время его инициатива создавала для него как бы первое место в Политбюро, так как, очевидно, этой новой линией он стремился поставить себя на верхушку руководства. Кроме того, он хотел прекратить острую конфронтацию с западными империалистическими державами и с этой целью даже предлагал использовать Германскую Демократическую Республику (ГДР) как объект переговоров. В отношении этого предложения он привлёк на свою сторону помимо Маленкова ещё некоторых членов Политбюро, так что было принято соответствующее решение о ГДР, навязанное её руководству, специально для этого вызванному в Москву.

Отношение остальных членов Политбюро к культу личности Сталина было сначала неопределённым и в то же время неуверенным, тем более что решительные действия Берия подпитывали подозрения в том, что тот хотел использовать это выступление также и для узурпации власти. Поэтому прежде всего Хрущёв старался настроить других членов Политбюро против Берия, чтобы не допустить этого. Тут дело решило то, что он сумел убедить колеблющегося Маленкова. Маленков сначала занял пост Сталина как главы правительства и поэтому рассматривался как занимающий первое место. Когда создалось большинство, чтобы лишить власти Берия, произошёл совершенно неожиданный для него арест во время заседания Политбюро. В старой сталинской манере он был теперь обвинён в том, что он как агент империалистических разведок проник в партию, вкрался в доверие к Сталину и занимался долговременной, очень хорошо замаскированной вредительской работой.

На заседании ЦК в июле 1953, на котором Берия был официально разоблачён как «империалистический агент» и «враг народа», А. А. Андреев — многолетний член сталинского Политбюро — пояснил, в чём состояла особенность вражеской вредительской работы Берия и почему было так трудно раскрыть её. В отличие от других врагов партии Берия, согласно Андрееву, действовал гораздо более коварно, поскольку знал, что открытая борьба против линии партии и партийного руководства была бесперспективна. Поэтому он избрал совершенно другой метод: всеми средствами он старался добиться доверия Сталина — в чём сыграла немаловажную роль льстивая книга о его якобы выдающейся роли в истории большевистской партии в Закавказье, — чтобы после этого интригами и возбуждением подозрений у Сталина дискредитировать других членов Политбюро, посеять рознь в «ленинском ядре» руководства, разрушить их дружеские взаимоотношения и тем парализовать коллективное руководство. Так своими лживыми интригами он разрушил многолетнюю дружбу между Сталиным и Орджоникидзе, Молотовым, Ворошиловым и Микояном, создал недоверие между ними, что имело чрезвычайно отрицательные последствия для руководящей деятельности. Андреев сказал дословно:

> «Значит, вывести из строя отдельных руководителей, дезорганизовать руководство, разбить сложившуюся дружбу и единство в ядре нашей партии, подорвать доверие товарища Сталина к отдельным членам Политбюро, это значит подорвать их доверие и в стране, — это, собственно, была его главная задача. Кое-чего ему на время удавалось, но он не смог добиться своей цели, ибо ядро ЦК оставалось цельным и непоколебимым»[163].

Кроме того, Андреев обвинил Берия в клевете на имя Сталина тем, что тот начал дискуссию о якобы культе личности, которого вовсе не было.

> «Появился откуда-то вопрос о культе личности. Почему стал этот вопрос? Ведь он решён давным-давно в марксистской литературе, он решён в жизни, миллионы людей знают, какое значение имеет гениальная личность, стоящая во главе движения, знают, какое значение имели и имеют Ленин и Сталин, а тут откуда-то появился вопрос о культе личности. Это проделки Берия»[164].

И другие участники выступили против утверждения, что существовал культ личности Сталина, и, как заметил Хрущёв с места, это мнение разделяет также ряд остальных членов ЦК.

Маленков почувствовал себя вынужденным прокомментировать это в заключительном выступлении.

> «Прежде всего, надо открыто признать, и мы предлагаем записать это в решении Пленума ЦК, что в нашей пропаганде за последние годы имело место отступление от марксистско-ленинского понимания вопроса о роли личности в истории. Не секрет, что партийная пропаганда, вместо правильного разъяснения роли Коммунистической партии как руководящей силы в строительстве коммунизма в нашей стране, сбивалась на культ личности. Такое извращение марксизма несомненно способствует принижению роли партии и её руководящего центра, ведёт к снижению творческой активности партийных масс и широких масс советского народа.

> Но, товарищи, дело не только в пропаганде. Вопрос о культе личности прямо и непосредственно связан с вопросом о коллективности руководства.

> Я уже говорил в своем докладе, что ничем не оправдано то, что мы не созывали в течение 13 лет съезда партии, что годами не созывался Пленум ЦК, что Политбюро нормально не функционировало и было подменено тройками, пятёрками и т. п., работавшими по поручению т. Сталина разрозненно, по отдельным вопросам и заданиям.

> Разве все мы, члены Политбюро и члены ЦК, если не все, то многие, не видели и не понимали неправильность такого положения? Видели и понимали, но исправить не могли.

> Мы обязаны сказать об этом Пленуму ЦК с тем, чтобы сделать правильные выводы и принять меры по улучшению руководства партией и страной.

> Вы должны знать, товарищи, что культ личности т. Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене руководства вовсе отсутствовала.

> Мы не имеем права скрывать от вас, что такой уродливый культ личности привёл к безапелляционности единоличных решений и в последние годы стал наносить серьёзный ущерб делу руководства партией и страной»[165].

Из этих высказываний Маленкова видно, какая ситуация сложилась в руководстве КПСС вскоре после смерти Сталина, а также то, какие ситуации в течение долгого времени преобладали в этом якобы коллективном руководстве. Большинство сейчас согласилось, что Берия является опасностью для установления коллективного руководства, так как он очевидно хотел захватить власть. Обоснование его ареста и прежде всего обвинение в том, что он шпион империалистических держав, оставалось совершенно в стиле сталинских методов, причём нужно предполагать, что по крайней мере часть членов ЦК более или менее верила этим обвинениям. За исключением немногих — в данном случае к ним из Политбюро относился Каганович, который много раз в резкой форме выступал против всяческой критики Сталина, — важнейшие члены Политбюро, например Молотов, Булганин, Хрущёв, Микоян и Ворошилов, были единодушны в том, что единоличное правление Сталина, от которого более-менее пострадали все, ни в коем случае не должно быть восстановлено в новой форме. Поэтому должна была быть воссоздана коллективность руководства и проведена умеренная критика культа личности, чтобы дать объяснение многочисленным недостаткам и необходимым переменам.

Однако, как показало дальнейшее развитие, таким образом важнейшие вопросы вовсе не были решены, так как к наследию Сталина относились прежде всего последствия репрессий в виде лагерей и большого количества безвинно осуждённых. Каждый шаг для ликвидации этого наследия всё больше поднимал вопрос, от каких именно извращений и деформаций пострадало социалистическое общество вследствие сталинской политики и как их можно преодолеть. Хрущёв, Микоян и даже Ворошилов хотели решить проблему на пути умеренной десталинизации. Молотов, Каганович, Маленков и Шепилов, напротив, не были к этому готовы, в результате чего произошли споры на XX съезде партии в 1956 году, попытка в 1957 году убрать Хрущёва и исключение противников хрущёвского курса как «антипартийной фракции».

Далее Хрущёв смог продолжить свои попытки осторожной половинчатой десталинизации, но в этом он не особо преуспел, в частности, потому, что зачастую был склонен к необдуманным решениям и всё больше и больше — к субъективному произволу. Из-за этого через несколько лет возникло растущее сопротивление в Политбюро, и в 1964 году Хрущёв был снят с поста. Вместо него генеральным секретарём ЦК стал Л. И. Брежнев. В то же время М. А. Суслов в качестве секретаря по идеологии получил растущее влияние в руководстве.

В результате этого хрущёвские попытки были резко прекращены, и дальнейшая критика Сталина стала невозможной. Произошла умеренная «ресталинизация», которая после однолетнего перерыва с Андроповым на посту генерального секретаря (с ноября 1982 до февраля 1984 года) была продолжена Черненко. К этому времени Советский Союз вошёл во всё более и более парализующее состояние застоя. Оно потом стало исходной точкой горбачёвской политики так называемой перестройки, приведшей не к стабилизации, а в конечном счёте к растущей эрозии социального и государственного строя и общественного сознания в Советском Союзе.

Детальное изложение идеологического и теоретического становления сталинизма с его различными элементами, методами и инструментами и их постепенного соединения в единую систему, несомненно, может помочь лучше понять его сущность. Возможно, оно может также способствовать пониманию хода дальнейшей истории Советского Союза и того, почему антисоциалистические силы относительно легко сумели перенаправить необходимую критику и преодоление сталинизма, путём его отождествления с социализмом, в антисоветское и контрреволюционное русло.

Попытка Хрущёва освободить социалистическое общество Советского Союза от сталинизма была смелым поступком, но из-за ряда объективных и субъективных причин она осталась половинчатой и после отставки Хрущёва и прихода к власти Брежнева была прекращена путём умеренной ресталинизации, а отчасти даже и отброшена назад. В этом большую роль сыграл М. А. Суслов как сталинистский идеолог Брежнева и его преемников. Суслов очень повлиял на такое развитие, хотя он сам едва ли что-то публиковал, а предпочитал действовать как серый кардинал. Эта ресталинизация имела для последнего периода развития Советского Союза роковые последствия, так как она окончательно сделала невозможной оздоровление общества на социалистических основах.

Несмотря на гигантский потенциал и огромные достижения и прогресс Советского Союза в многих областях, его общественные и духовные движущие силы в социалистическом обществе, скованном сталинскими путами, заметно исчерпали себя. Он попал в фазу застоя и в конце концов в глубокий кризис, создавший условия для «мирной контрреволюции», в процессе которой все достижения социализма были ликвидированы и был восстановлен капитализм в особой форме «олигархического капитализма».

Так, к сожалению, исполнился прогноз Троцкого о том, что сталинизм, если он не будет ликвидирован, закончится восстановлением капитализма в Советском Союзе.

## 3. Сталинизм как система

### 3.1. Структуры и элементы сталинской системы

Относительно подробное изложение исторического становления различных элементов сталинизма показывает, что он не упал с неба в готовой форме и не был задуман, а потом сознательно реализован Сталиным как целостная система. Он в каком-то смысле был побочным продуктом исторического развития, происходившего в Советской России с целью установления социалистического общества после завоевания политической власти большевиками. Этот побочный продукт возник отчасти по исторической необходимости, а отчасти из случайных обстоятельств, как следствие объективных и субъективных условий и их взаимодействия, опосредованного и реализованного в основном через политику.

Но вследствие этого элементы сталинизма, его организационные, идеологические и теоретические основы всегда возникали вместе с соответствующими политическими, экономическими и общественными процессами социалистического строительства и потому были переплетены с ними и не появлялись в изолированном виде. Они присутствовали и в партии, и в государственном аппарате, и во всей политической системе, поэтому их нелегко распознать и идентифицировать. Таким образом, в течение эволюции, в процессе экономического и общественного преобразования страны в рамках возникающей социалистической общественной системы, в структурах и механизмах партии и государства, словно побочный продукт, возникла и система сталинизма, чьи важнейшие элементы в своём историческом процессе становления были представлены выше.

Она разрасталась словно опухоль, исходя из партийного аппарата, и породила метастазы во всех частях общества. Из-за этой неразделимой взаимосвязи возникает много трудностей и ошибок. Распространённая ошибка состоит в том, что многие просто отождествляют «реальный социализм» со сталинизмом, что ведёт к неправомерной дискредитации существовавших социалистических обществ. Из этого вытекает ещё и та трудность, что сталинизм нигде нельзя найти в чистой форме, так как он может скрыто находиться во всех важных областях социалистического общества. Поэтому мы должны идентифицировать его единичные частицы и элементы путём тщательного анализа, а затем воссоздать его как систему. В этом смысле представленная таким образом система сталинизма со своей структурой и своими элементами, естественно, является абстракцией, но абстракцией полезной и пригодной для лучшего понимания его сущности и его результатов.

В системе сталинизма можно выделить определённые элементы в структурах, формирующих как бы плоскости общественной жизни:

В объективной плоскости общественной жизни мы можем идентифицировать элементы в структурах и механизмах партии и государства, составляющие политическую систему власти, которую можно считать деформацией и извращением нормальных структур и механизмов, с необходимостью возникающих в процессе развития социалистического общества.

В субъективной плоскости имеется, с одной стороны, теория сталинизма с различными своими частями, отчасти состоящими из деформаций и искажений подлинной марксистской теории, отчасти представленными в форме специфических взглядов Сталина на целый ряд вопросов, содержащихся в его произведениях и в целом кратко отображённых в виде «марксизма-ленинизма» в книге «История ВКП(б). Краткий курс», которая являет собой как бы некую энциклопедию сталинизма.

С другой же стороны, в субъективной плоскости присутствует также идеологический компонент, пронизывающий общественное сознание и проявляющийся как особая общественная психология с определёнными стереотипами мышления, чувств и поведения людей.

Эта сформированная сталинизмом общественная психология чрезвычайно важна для понимания способа воздействия сталинизма на его активных сторонников, так же как и вообще на всё население социалистических стран.

### 3.2. Роль партии в сталинской системе власти

Исходным пунктом и в то же время центральной частью сталинской системы власти является Коммунистическая партия в своём деформированном состоянии, которое известно под названием «партия нового типа». Теория и практика этой партии происходят от самого начала Российской Социал-демократической Рабочей Партии, на чьём II съезде в 1903 году между Лениным и Мартовым возникли разногласия об уставе и организационной структуре партии. Эти разногласия в дальнейшем привели к расколу партии на два течения: большевизм и меньшевизм. Ленин выступал за строго централизованную партию с железной дисциплиной, которая должна была состоять в основном из активных профессиональных революционеров, в то время как Мартов был за более широкую массовую партию, примерно по модели тогдашней германской социал-демократической партии.

Очевидно, что концепция Ленина о партии была сформирована специфическими условиями царской России и требованиями подпольной борьбы, а возможно, также и опытом и традициями революционных народников.

Его идеи о боевой партии, состоящей в основном из профессиональных революционеров, характеризующейся как бы армейской железной дисциплиной и едиными взглядами, описывают скорее идеальное состояние, приспособленное к специфическим условиям подпольной борьбы с царским самодержавием, чем реально существующую партию со значительным числом членов. А в реальности практической политической борьбы такое идеальное состояние вряд ли достижимо; в лучшем случае оно может играть полезную роль на начальном этапе, на котором партия должна сформироваться и организационно укрепиться в чрезвычайных условиях царской власти. Но затем оно даже нежелательно, так как оно может помешать развитию и расширению борьбы партии. Если посмотреть внимательно, то в такой форме оно и не существовало на самом деле в истории большевистской партии.

Живая политическая партия, охватывающая большие слои рабочего класса, не может состоять в основном из профессиональных революционеров, и в ней не может существовать монолитное единство взглядов, не дозволяющее различных точек зрения. Такая партия с железной армейской дисциплиной должна была бы душить самостоятельное мышление, которое, несмотря на общую теоретическую и политическую базу, всегда может привести к разным мнениям.

В этом духе ещё Роза Люксембург критиковала ленинскую концепцию партии, и она в этом, по-видимому, была более права, чем Ленин. Поскольку даже в истории большевистской фракции и партии во все времена происходили дискуссии и зачастую даже острые споры как по теоретическим проблемам, так и по вопросам политической тактики.

И сам Ленин принимал это и при этом обычно находил способы дискуссии и спора, в итоге приводившие к большему единству мнений и к лояльному сотрудничеству, хотя в полемике он, бывало, переходил привычные границы и без необходимости заострял её.

Но в целом нужно констатировать, что между чрезвычайно суровым теоретическим мнением Ленина и его поведением на практике существовало очевидное противоречие, которое он, впрочем, чаще всего пытался решить путём выяснения точек зрения в открытой и свободной дискуссии, чтобы таким образом вместе найти общую позицию для практической деятельности.

Во времена подпольной борьбы эта идея пролетарской партии была скорее интеллектуальной фикцией, чем практической реальностью, в новых же условиях после завоевания политической власти и начала социалистического строительства она должна была стать полностью непригодной, тем более что теперь уже речь шла не о маленькой организации профессиональных революционеров, а о массовой партии, чья деятельность распространялась на все сферы общества и которая должна была нести ответственность за пролетарское государство.

Является фактом то, что это противоречие во время жизни Ленина не было решено ни теоретически, ни практически. Ленин в своём руководстве партией, с одной стороны, смог достичь линии общей практической деятельности при широком участии членов партии в открытых обсуждениях и спорах, благодаря применению методов внутрипартийной демократии, а с другой стороны, в чрезвычайно опасной ситуации при переходе от военного коммунизма к нэпу он был вынужден навязать решение о запрете фракций в партии, дабы не допустить раскола. Но он сразу подчеркнул, что речь идёт о чрезвычайной мере, которую можно будет отменить, когда чрезвычайные обстоятельства будут преодолены.

Такое исходное положение позволяет понять, почему и как Сталин после смерти Ленина смог использовать эту ситуацию для преобразования партии таким образом, что она, сверх своей нормальной роли и функции, могла в то же время стать решающим инструментом его диктаторской системы власти. Всегда находилось достаточно цитат Ленина, которые он мог интерпретировать в духе своих амбиций. При этом в сталинской концепции партии с самого начала ощущался элитарный, отчасти военизированный, отчасти квазирелигиозный элемент.

В 1921 году в статье «О политической стратегии и тактике русских коммунистов» он набросал план структуры партии, который содержал не только армейские аспекты, но и элитаристско-квазирелигиозные. В нём было написано:

> «Компартия как своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, направляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность. Значение старой гвардии внутри этого могучего ордена. Пополнение старой гвардии новыми закалившимися [...] работниками»[166].

Интересно, что эта статья 1921 года была опубликована только в 1947 году, при издании сочинений Сталина.

В реализации его идей о партии партийный аппарат, очевидно, играл решающую роль, так как он являлся руководящим ядром. Это постоянно растущий круг людей, полностью занятых решением всех организационных и идеологических проблем партии и руководством её деятельностью. Они составили некую бюрократию, которая была фактически оправдана и необходима для руководства регистрацией членства, для управления партийными финансами, для установления необходимой кадровой политики с помощью введения так называемой «номенклатуры», включающей руководителей всех уровней; она кроме того необходима для организации и контроля за практическим исполнением центральных решений и директив, для ведения пропагандистской работы и т. д. Поэтому существование более или менее бюрократического аппарата также и в партии было неизбежно и само по себе не означало большой опасности при условии уважения принципов внутрипартийной демократии.

Эти принципы требовали выборности ответственных сотрудников аппарата, чтобы они пользовались доверием членов партии, требовали их подотчётности членам партии, требовали возможности критики с стороны членов партии и сменяемости сотрудников аппарата. Аппарат — это служебный инструмент партии, находящийся между руководством и рядовыми членами партии, но он не должен стоять над ними, не должен быть «командным центром» и не имеет права командовать и править партией, а должен помогать организовывать её и выполнять политическую работу. Для того, чтобы он функционировал таким образом, должны строго соблюдаться правила внутрипартийной демократии и должен применяться принцип демократического централизма, так, чтобы обе стороны этого противоречивого единства имели свои права. Это означает, что «линия партии» и основывающиеся на ней решения и директивы должны не просто диктоваться сверху, а вырабатываться в процессе обсуждения, охватывающего всю партию, что затем, после демократического принятия, эта линия должна быть обязательной для практической работы всех членов партии, но в то же время должно оставаться гарантированным право на постоянную и в том числе критическую оценку результатов и на необходимую для этого дискуссию.

Если проследить съезды и конференции РКП(б) в то время, когда Ленин руководил партией, то легко заметить, что более-менее так и происходило даже в самых нелёгких условиях и обстоятельствах.

Но это в корне изменилось после смерти Ленина. Сталин на XI съезде в 1922 году, ещё под руководством Ленина, был избран на пост генерального секретаря, причём секретарь со своим аппаратом недвусмысленно считался органом, подчинённым Политбюро и Центральному Комитету.

Обстоятельства, возникавшие после смерти Ленина — борьба претендентов за то, чтобы стать его преемником, установление «тройки» Зиновьев-Каменев-Сталин с целью отстранить Троцкого от руководства, — привели к тому, что Сталин довольно скоро получил неограниченную и неконтролируемую власть над бюрократическим аппаратом партии, подобрал его кадры и организовал его так, чтобы он мог создавать себе растущий «бастион».

Наиболее влиятельные деятели, Зиновьев и Каменев, занятые интригами своей фракционной борьбы против Троцкого, полностью оставили Сталину власть над организационным центром партии, в то же время позволив тому втянуть себя в подлости и при этом использовать незаконные и неуставные методы и средства против Троцкого и оппозиции, притом попав в растущую зависимость от Сталина. Из-за этого они позднее почти не могли эффективно сопротивляться ему, даже когда уже не одобряли его действий. Когда они полностью осознали, во что ввязались, было уже слишком поздно, так как власть Сталина не только над партийным аппаратом, но и надо всей партией к тому времени настолько возросла, что они уже не могли ничего изменить.

Сталин по сути всегда повторял теоретические положения Ленина о партии, используя подходящие цитаты и всегда интерпретируя их в своих прагматических целях. Уже на похоронах Ленина было заметно, как он несколько раз пытался превознести партию.

> «Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии»[167].

Он особенно любил сравнение партии с армией, так как военная иерархия и военная дисциплина были атрибутами, которые весьма благоприятствовали его намерениям. Иногда он даже представлял организационное построение партии непосредственно в военных категориях и отделял в партии главный штаб, генералитет, офицерство и унтер-офицерство от рядовых[168].

Но в структурированной таким образом партии принцип демократического централизма, официально являвшийся организационным принципом, может действовать на практике лишь как диктаторский централизм с армейской системой командования, так как при этом существует лишь цепочка подчинения сверху вниз. Таким образом, этот принцип был деформирован, он служил уже только фасадом и вывеской, так как живое противоречие между централизмом и демократией было из него удалено. Принцип демократического централизма включает форму внутрипартийной демократии, позволяющую вырабатывать и определять программные базовые решения и «партийную линию» так, чтобы было гарантировано широкое сотрудничество членов партии в первичных организациях, так, чтобы существовала линия решений, идущая снизу доверху. Внутрипартийная демократия, таким образом, должна иметь две линии, направленные в противоположные стороны, она должна гарантировать, чтобы центральные решения и директивы устанавливались в демократическом процессе снизу вверх, чтобы они могли быть сформулированы центром, но при этом она должна также гарантировать, чтобы они исполнялись сверху вниз и проводились в жизнь единообразно, причём чтобы в их практической реализации их в то же время можно было проверять, критиковать и при необходимости исправлять. Эти противоречивые процессы должны происходить постоянно, чтобы партия могла действовать как единое целое и эффективно. Это также является основным условием для того, чтобы члены партии в своих организациях при выполнении решений и директив действовали активно, самостоятельно и сознательно и могли проводить «линию партии» в различных областях общественной жизни, а не были бы простыми исполнителями приказов. Только последовательное поддержание и проведение в жизнь демократического централизма в этом диалектическом смысле как противоречивого единства противоположностей может не позволить деятельности необходимого бюрократического аппарата в партии превратиться в бюрократическое правление и привести к установлению бюрократизма, который ставит себя над партией и командует ей.

Но именно такое превращение было осуществлено Сталиным уже при занятии поста генерального секретаря, когда он, получив власть над уже давно существовавшим более-менее бюрократическим партаппаратом, целенаправленно превратил его в свой центр власти, уже не подчинявшийся демократическому контролю. После того как с помощью Зиновьева и Каменева он победил оппозицию Троцкого, прежде всего боровшегося за соблюдение внутрипартийной демократии, он смог усилить свою власть над партаппаратом настолько, что фактически получил роль единственного партийного вождя, поставил на посты руководящих органов — Политбюро и Центрального Комитета — своих преданных сторонников, а также смог отстранить Зиновьева и Каменева, когда те стали сопротивляться его курсу. Таким образом он мог практически в одиночку определять «линию партии» и в то же время сделать её инструментом подчинения своей власти.

После того как вместе с Бухариным, Рыковым и Томским были устранены последние члены ленинского Политбюро, Сталин смог занять ведущие органы почти исключительно своими сторонниками. Однако на XVII съезде в 1934 году проявилось неожиданное сопротивление, когда примерно четверть делегатов при выборах Центрального Комитета проголосовала против Сталина. Следствием этого очевидного протеста против его диктаторского правления над партией было то, что убийство Кирова, произошедшее вскоре после съезда при весьма загадочных обстоятельствах, было использовано им как предлог для «чистки» партии террористическими методами от возможных противников и критиков его практики правления, и таким образом для полного подчинения её своей диктаторской власти.

Для этого он пользовался и в широком масштабе злоупотреблял органами государственной безопасности, сделав их — прежде всего им же назначенных руководителей, таких как Ягода, Ежов и Берия — соучастниками своих оргий террора и истребления. Их жертвами стали более 80 процентов делегатов XVII съезда, так как в каждом делегате он предполагал возможного противника, и к тому же большинство членов Центрального Комитета, избранных на этом съезде, было арестовано и расстреляно в качестве якобы «врагов народа».

Позже ни Политбюро, ни Центральный Комитет не играли самостоятельной роли в политике партии, они по большей части служили лишь фасадом и органом для одобрения решений. Регулярные заседания теперь уже происходили редко, а потом и вовсе прекратились. Когда Сталин устно или письменно заявлял: «Центральный Комитет считает», это обычно означало, что так считает он сам, а Политбюро и Центральный Комитет, чаще всего даже не спрошенные заранее, потом соглашались. Сталин всё более автократично отождествлял себя с партией, по известному из истории выражению французского короля Людовика XIV: «Государство — это я». Сталин так же мог бы сказать: «Партия — это я», что выражалось и в многочисленных славословиях растущего культа личности, согласно которым он был не только «великим и гениальным вождём», но и «мудростью и волей партии». Чем была бы партия без Сталина? Это мнение постоянно укреплялось в слоях работников и членов партии по мере роста культа личности.

Другой стороной этой сталинистской деформации и перерождения партии было то, что за кулисами публично демонстрируемой силы, единства и крепости активность членов партии и партийных организаций всё более парализовалась, и они пассивно принимали ситуацию в обществе, хотя она во многом не соответствовала нуждам и принципам социалистического общества. Критическое обсуждение основных вопросов политики или тем более критика решений руководства и социальных условий на партийных собраниях были уже невозможны, поскольку очень быстро можно было получить обвинение в «троцкизме». Но самостоятельная деятельность и сознание ответственности могут развиваться только в среде внутрипартийной демократии, а не в подавляющей командной системе, в которой инструкции начальства не допускают критики.

Очевидно, эта сталинская концепция партии не была преодолена и после XX съезда в 1956 году, так как произошла лишь половинчатая десталинизация, которая после прихода к власти Брежнева была прекращена и уступила место умеренной ресталинизации. Как рассказывала многолетняя сотрудница Центрального Комитета, структура центрального партаппарата, созданная Сталиным, сохранилась без изменений, причём Общий отдел был важнейшим центром принятия решений и давал инструкции партийным органам республик и областей даже независимо от секретарей Центрального Комитета и не информируя их[169].

Этим также объясняется то, что когда на последней фазе существования КПСС Горбачёв пытался преобразовать партийный аппарат, эта попытка встретила вязкое сопротивление, в то время как ускорялся процесс идеологического распада. Он подпитывался из разных источников: после того, как Горбачёв стал генеральным секретарём, он пытался политикой так называемой перестройки преодолеть парализующий застой, в частности, путём дальнейшей деконструкции сталинизма, что при существовавшем составе Политбюро оказалось весьма затруднительным и приводило к постоянным спорам, в результате которых всё больше побеждали социал-реформистские и антисоциалистические взгляды и стремления. Необходимое возобновление критики Сталина и его политики было неуверенным и настолько же неквалифицированным, как и выступление Хрущёва на XX съезде. Оно не внесло ясности в оценку прошлого социализма в Советском Союзе, а открыло шлюзы накопившемуся слепому антисталинизму, который вскоре превратился в открытый антикоммунизм.

Политика так называемой гласности допустила безудержную клевету и дискредитацию социалистического общества в Советском Союзе и социализма вообще, благодаря чему общественное сознание населения систематически деформировалось, разрушалось и становилось объектом манипуляции в антисоциалистическом духе. Споры внутри руководства партии между крылом, руководимым Яковлевым, которое всё больше склонялось к социал-демократическим позициям, и крылом, которое представлял Лигачёв, стремившимся к преобразованиям системы с целью модернизации и сохранения социализма, не привели к положительному результату, видимо, ещё и потому, что Горбачёв занял колеблющуюся позицию и позволил, чтобы эти споры в средствах массовой информации были представлены в совершенно искажённом виде как борьба между сталинизмом и антисталинизмом.

Это ускорило идеологическое перерождение, дезорганизовало партийные организации и парализовало их деятельность.

Очень часто недостаточные марксистские знания принимавших решения функционеров во всех слоях партии и общества — вследствие долгого господства сталинского «марксизма-ленинизма» — привели многих в их попытках отойти от примитивных схематических догм сталинизма к уходу от марксизма и принятию социал-реформистских концепций, связанных с иллюзиями о буржуазной демократии и о свободной рыночной экономике. Так партия, всегда называвшая себя «славной партией Ленина», в критическое время распада Советского Союза оказалась неспособной защитить достижения Октябрьской революции и социализма. В конце концов она без сопротивления позволила запретить себя ренегату Ельцину и объявить себя распущенной Горбачёвым.

Таким образом, к сожалению, осуществились прогнозы Троцкого, считавшего ещё десятки лет назад, что партия, превращённая Сталиным в переродившийся и деформированный аппарат диктаторской системы власти, в конце концов может погибнуть или даже стать инструментом контрреволюции, если не удастся убрать сталинистское руководство. Фактически произошло и то, и это. Партия не только развалилась, но ещё и её многочисленные высшие представители встали у руля «мирной контрреволюции». Они превратились в социал-демократов, националистов или буржуазных демократов, приняли православие или ислам ради сохранения своего влиятельного положения на новой идеологической базе, или же преступно отхватили большие куски народного богатства, чтобы попасть в класс новой буржуазии.

### 3.3. Государство диктатуры пролетариата

Наряду с Коммунистической партией центральную часть сталинистской системы власти в советской модели социализма составляло пролетарское государство со своими механизмами в их деформированном состоянии. Но в отношении места и роли государства в социалистическом обществе существует ряд заблуждений, недоразумений и намеренных искажений, которые зачастую приводят к неправомерному отождествлению государства диктатуры пролетариата со сталинизмом и его диктаторской системой власти.

По взглядам Маркса, переход от капитализма к высшей общественной формации может осуществиться лишь благодаря тому, что рабочий класс в союзе с другими трудящимися слоями завоёвывает политическую власть, что — кроме исключительных случаев — происходит путём политической и социальной революции. Она ликвидирует прежний буржуазный государственный аппарат, так как он воплощает собой и проводит в жизнь экономическую и политическую диктатуру буржуазии, независимо от того, в какой государственной форме та существует.

В этом контексте не играет существенной роли, является ли это буржуазное государство конституционной монархией, или парламентской демократической республикой, или военной диктатурой, так как это лишь различные формы государства, чьё внутреннее классовое содержание всегда является экономической и политической диктатурой правящей буржуазии. Это, конечно, не означает, что эти различные буржуазные формы государства равноценны и что различия между ними не заслуживают внимания. Но не нужно строить иллюзий об их классовом характере.

Ленин вновь разработал эту основную идею марксовой концепции государства и революции в своей книге «Государство и революция» перед Октябрьской революцией, так как в тогдашних партиях социал-демократии существовала сильная тенденция приглушить эту концепцию и распространять иллюзию, что для достижения социализма достаточно углубить и расширить нейтрально понимаемую политическую демократию.

Маркс, а затем Ленин, наоборот, однозначно считали, что необходимо уничтожить буржуазное государство в любой форме, так как оно является диктатурой буржуазии. Оно должно быть заменено новым государством рабочего класса, которое они, по аналогии с диктатурой буржуазии, называли «диктатура пролетариата», чтобы охарактеризовать его новое классовое содержание. Итак, во-первых, сам факт существования такого государства диктатуры пролетариата после социалистической революции не имеет ничего общего со сталинизмом. Поскольку это новое государство необходимо в любом случае, так как только с его помощью и его средствами власти, в том числе принуждением, обеспеченным новыми законами, можно сломать экономическую власть правившей ранее буржуазии путём экспроприации важнейших средств производства и банков и передачи их в общественную (государственную) собственность и начать построение социалистического способа производства и социалистического общества.

Такое государство необходимо на весь более или менее долгий переходный период от капитализма к социализму, а также и в течение социалистической фазы новой общественной формации[170], поскольку преобразование общества сильно связано с экономическими, общественными и политическими отношениями различных классов и слоёв общества, а их можно регулировать лишь политическими и правовыми средствами государства — не говоря уже о том, что становящееся социалистическое государство, естественно, нуждается в органах безопасности, способных гарантировать его внутреннюю и внешнюю защиту, как бы они ни назывались: охрана государства, государственная безопасность или защита конституции.

Если удаётся укрепить революционную власть и начать построение социалистического общества, то этому новому обществу нужны не только общегосударственная администрация, новая правовая система и новая конституция. Для регулирования, планирования и руководства этими сложными процессами ему нужна ещё и демократическая социалистическая система власти. Она состоит из демократически избираемого народного представительства (парламента, национальной ассамблеи, народной палаты, совета), которое как законодательный орган единственное имеет право создавать законы, из правительства как исполнительного органа, и кроме того из юридической системы и других государственных учреждений, без которых не может функционировать и социалистическое общество.

Для реализации своих социальных и культурных гуманистических целей это общество нуждается в экономическом развитии, укрепляющем рост его богатства и благосостояния, а такое эффективное и целенаправленное развитие невозможно при свободной игре рыночных сил, оно возможно лишь с помощью плановой экономики, ориентированной на эти нужды. Центральные плановые и управляющие органы экономики поэтому тоже необходимы, совершенно независимо от того, как центральное планирование основных направлений экономики соотносится с самостоятельностью предприятий и как именно формируется соотношение плана и рынка, поскольку это возможно в разных формах.

Предположение, что социалистическое государство станет излишним и может отмереть ещё до окончательного установления социалистического общества, до преодоления всяческих классовых различий и до ликвидации классов — это наивная утопия, так как в новом обществе сначала необходимо создать реальные условия для того, чтобы общественные отношения потеряли свой политический характер и чтобы регулирование общественных дел могло происходить как демократическое самоуправление без необходимости власти и доминирования. Но классовые различия в обществе и сами классы невозможно отменить декретом, а только постепенным преобразованием их экономических условий существования, и именно это составляет предпосылку планового развития производительных сил и производственных условий социализма.

Ещё одно заблуждение состоит в том, что новому социалистическому государству, поскольку его называют «диктатура пролетариата», ошибочно приписывают, что оно поэтому является противоположностью демократии и из-за этого его механизмы функционирования могут действовать не иначе как антидемократично и диктаторски. Естественно, это заблуждение постоянно распространяется всеми противниками социализма с целью запутать политическое мышление. Буржуазное государство в своём классовом содержании тоже остаётся диктатурой экономически и политически правящей буржуазии (конкретнее: крупного капитала, организованного в банках и концернах), и оно экономически основывается на собственности на все важнейшие средства производства и на эксплуатации рабочих и всех зависимых трудящихся; однако эта диктатура и эта гегемония осуществляется в весьма различных формах.

Формой, привычной в Европе и Северной Америке в новое время, является парламентская демократическая республика, имеющая для правящего класса то преимущество перед другими формами (такими как военная диктатура или фашизм), что она маскирует истинные отношения власти под формальной политической демократией и в то же время даёт возможность приглушать многие общественные противоречия и конфликты между капиталом и трудом, канализировать их в умеренные формы и управлять ими так, чтобы сохранялась определённая степень общественного мира и чтобы общество не сотрясала и не разрывала постоянно острая классовая борьба. Для рабочего класса эта форма государства имеет то преимущество, что она своими демократическими правами и свободами даёт политическим партиям и профсоюзам гораздо больше возможностей бороться за интересы трудящихся, а также добиваться определённых улучшений.

Но и в форме парламентской демократической республики государство остаётся по своему классовому содержанию диктатурой крупного капитала и не может быть преодолено только расширением политической демократии, как считают сторонники реформизма. Предположение, что можно таким образом сохранить «хорошие стороны» капитализма и ликвидировать только его «плохие стороны» или хотя бы уменьшить их и так достигнуть «превращения» капитализма в социализм — это в лучшем случае наивная иллюзия, в худшем же — намеренное введение в заблуждение и обман рабочего класса.

Социалистическое государство диктатуры пролетариата только в результате определённой трансформации и деформации его принципов стало инструментом и составной частью сталинской системы власти, так как по своей настоящей сути оно должно было быть гораздо более демократичным, чем формальная буржуазная демократия, поскольку оно не ограничивает демократические принципы только областью политики, а может применять их и в материальной сфере экономики и социальной политики. По выражению Ленина, социалистическая демократия должна быть в сто раз демократичнее, чем формальная буржуазная демократия (это «в сто раз», конечно, не надо понимать буквально). Благодаря государству диктатуры пролетариата, власти огромного большинства над ничтожным меньшинством, существует возможность не только сохранить унаследованные цивилизационные и культурные достижения буржуазной демократии и буржуазного общества, но и расширять и углублять их, хотя это и не сразу и не во всех отношениях возможно в начале социалистического развития. Но после укрепления новой власти этот процесс должен шаг за шагом всё больше углублять социалистическую демократию.

Однако развитие новой государственной системы в Советском Союзе пошло так, что оно очень мало соответствовало этой цели. На то были большей частью объективные причины. Первая причина состояла в том, что в отсталой царской России с её самодержавным абсолютистским правлением не существовало какого-либо серьёзного демократического опыта и традиций, а за немногие месяцы февральской революции до Октябрьской революции они возникли только в зародыше. Наибольшим демократическим достижением этого революционного периода было самопроизвольное возникновение советов (рабочих, солдатских и крестьянских депутатов), которые появились уже как демократически легитимная власть против буржуазного временного правительства. Эти советы в процессе социалистической Октябрьской революции стали революционными органами власти, ознаменовавшими демократический характер и образ действий нового государства. Но прежде чем новая советская демократия смогла укрепиться как форма советского государства, гражданская война, развязанная контрреволюцией, и военная интервенция империалистических держав начали уничтожать революционную власть советов. Вторая объективная причина прекращения начавшегося развития демократических советов состоит в условиях и требованиях гражданской войны, когда стоял вопрос, быть или не быть советской власти вообще.

Война неизбежно привела к чрезвычайной концентрации и централизации власти и принятия решений в преимущественно по-армейски функционирующей командной системе, из-за чего уже существовавшие ростки демократического развития были задушены. Для мобилизации всех сил и ресурсов страны, промышленности и сельского хозяйства ради победы было необходимо создать строго централизованную административную систему, в которой едва ли были возможны демократические процедуры. А быстрое построение государственного административного аппарата стало возможно только благодаря тому, что большая часть бывших чиновников и служащих царской государственной бюрократии была вновь взята на службу, из-за чего возникавший теперь государственный аппарат неизбежно должен был перенять заметные бюрократические черты. Третья причина, вызвавшая в последующее время определённую деформацию советской государственной власти, состоит в том, что сразу после революции, а ещё сильнее во время гражданской войны, руководство партии и государства настолько слилось, что Политбюро партии и ядро советского правительства были фактически тождественны.

Хотя такое положение было тогда более или менее неизбежно (как из личных, так и из фактических соображений), в результате возникла совершенно особая с государственно-юридической точки зрения система власти, в которой не существовало чёткого разделения полномочий.

Отношения между партией и государством и в дальнейшем никогда не были полностью прояснены, ни теоретически, ни практически, хотя Ленин уже осознавал эту проблему и обдумывал разграничение полномочий. Некоторые члены первого Политбюро, например Зиновьев и Каменев, заявили совершенно открыто, что диктатура пролетариата фактически тождественна диктатуре Коммунистической партии; но Сталин тогда возразил против этого, заявив, что они не тождественны, а из «ведущей роли партии» следует, что партия осуществляет диктатуру пролетариата через государство и другие «приводные ремни» от имени и по поручению пролетариата.

Но в этой дискуссии Сталина интересовали не столько факты, сколько собственная цель — найти пункты для критики Зиновьева и Каменева, от которых он хотел отмежеваться после того, как они помогли ему отстранить Троцкого. Поэтому он упрекнул Каменева в «теоретической беззаботности»[171], хотя этот упрёк в его устах звучал малоубедительно. Дальнейшее развитие Советского Союза привело к тому, что диктатура, руководимая и осуществляемая партией под завесой официальных формулировок, всё более превращалась в диктатуру узкого Политбюро партии и в конце концов в диктатуру генерального секретаря.

Ещё одной объективной причиной того, что в молодом Советском Союзе так трудно было создать демократическую систему, была власть долгой традиции абсолютного самодержавия. Большинство российского населения привыкло к полувоенному командному стилю руководства и приспособилось к нему с помощью соответствующей веры в начальство и духа подчинения. Такое отношение к начальству также послужило благоприятным условием для расширения и принятия сталинистских форм руководства и применения власти.

После того, как Сталин в качестве генерального секретаря получил власть надо всем партийным аппаратом, он мог также принимать решения о личном составе ведущих работников государственного аппарата, в первую очередь наркомов и их заместителей. Так он смог с помощью «руководящей роли партии» на практике руководить и правительством. Настоящая правительственная власть была у Политбюро, которое принимало важнейшие решения, в то время как правительство теперь имело своей задачей практическое исполнение решений, директив и инструкций Политбюро. Наконец Сталин занял и пост председателя Совета Народных Комиссаров и таким образом формально объединил высшие партийный и государственный посты.

Функция законодательной власти, которую формально имел Верховный Совет, состояла в том, чтобы придавать решениям и инструкциям форму закона. Следствием такого положения стало то, что Центральный Комитет партии для реализации своей «руководящей роли» в своей структуре тоже приспособился к структуре и задачам правительства, так что параллельно каждому важному наркомату (позже министерству) существовали отделы Центрального Комитета, причём заведующий отделом ЦК по отношению к наркому или министру считался вышестоящим. Аналогичные отношения установились также и в республиках, автономиях, областях и районах, так что их советы на практике руководились соответствующими партийными органами, что было лишь поверхностно завуалировано формальными ничего не значащими демократическими процедурами. Так и произошло, что механизмы этой политической системы реализовались не в демократической, а в диктаторски-авторитарной форме.

Поэтому необходимо отметить, что эта политическая система была весьма противоречива и приводила к столь же противоречивым результатам. В том, что действия государства, на основе государственной собственности на средства производства, были направлены на построение экономических основ и социальных структур социалистического общества, на внедрение социалистических принципов во все области общественной жизни, на развитие культуры и просвещения таким образом, чтобы все трудящиеся получили возможность получить образование и культуру, это государство играло объективно прогрессивную роль.

Но эта прогрессивность была заметно ограничена, так как диктаторский способ функционирования этого государства в то же время тормозил инициативу и ответственность рабочего класса и всех трудящихся, подавлял их демократические права на участие в принятии решений и таким образом мешал прогрессивному развитию, а некоторыми политическими решениями отчасти и вёл в неверном направлении. Таким образом, это государство играло в то же самое время и отрицательную, тормозящую роль, поскольку оно препятствовало развитию социалистического общества и деформировало его.

Наиболее негативное воздействие этот двуликий Янус сталинского деформированного государства диктатуры пролетариата оказывал чрезмерным насилием, применявшимся для реализации и ускорения общественных преобразований. Вообще, отношение к насилию и принуждению, противоречащее социалистическим принципам, — характерная черта сталинской системы власти. В то время как Маркс через обобщение исторического опыта пришёл к выводу, что революционное насилие — повивальная бабка всякой общественной формации, беременной новым, сталинизм довёл это до крайности, превратив в неверное утверждение, что насилие не только повивальная бабка для нового общества, но и его создатель и двигатель его развития.

Важнейшие процессы развития при строительстве социалистического общества — это не просто экономический, технический и культурный прогресс, они затрагивают и серьёзно изменяют жизнь и труд, мышление и поведение большинства людей. Они происходят успешно лишь при том условии, если при этом учитываются интересы затрагиваемых людей, если они привлекаются на социалистический путь убеждением и примером, а не гонятся к прогрессу административным давлением, принудительными мерами и применением насилия. Социолог Вернер Хофманн назвал сталинизм за его принудительные методы и чрезмерное применение насилия для ускорения общественных процессов развития «воспитательной диктатурой»[172].

Это не совсем неверно, но это нельзя использовать в духе оправдания насилия и принуждения. Хотя без сомнения верно то, что прежняя отсталость царской России и связанные с этим формы правления и образы мысли и поведения населения сделали привычными такие методы ускорения исторического прогресса — можно вспомнить Петра Первого и то, что Сталин и сам предпочитал эту страницу русской истории, — однако нет причин для приукрашивания этой деформации теории марксизма и политики социализма, так как достигнутый таким образом прогресс был куплен ценой больших жертв и социальных потерь, которые вовсе не были необходимы. Кроме того, они означают игнорирование и искажение соотношения между целью и средством, необходимое для социализма. Социализм стремится к более высокой ступени гуманности и гуманизма, этой цели должны соответствовать и средства его политики, которыми эта цель должна достигаться. Происходя из антагонистического классового общества с его насильственными методами, социализм, по крайней мере в своей начальной фазе, может лишь частично преуспеть в этом, но в течение своего дальнейшего развития он должен быть связан также и с гуманизацией средств социалистической политики. Политика, применяющая антигуманные средства ради достижения гуманистического общества в далёком будущем, искажает диалектику цели и средства и таким образом разрушает её социалистический характер.

С чрезмерным применением насилия неразрывно связана ещё одна характерная черта сталинской системы власти, а именно существование и работа чрезмерно большого и неконтролируемого аппарата безопасности, обладающего особыми полномочиями, превратившими беззаконие в закон его деятельности. Совершенно ясно, что и социалистическое государство нуждается в действенном аппарате безопасности, чтобы обеспечить свою внутреннюю и внешнюю защиту. Это верно не только для времени сразу после завоевания политической власти, когда контрреволюционные попытки свергнутых эксплуататорских классов ликвидировать революционную власть составляли наибольшую опасность, но и для более поздних этапов, когда главным образом империалистические державы всячески пытались помешать развитию социализма, замедлить его и нанести ему урон.

Поэтому молодая советская власть, поначалу в основном терпимо относившаяся к внутренним враждебным силам, была вынуждена создать ЧК (Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией), когда реакция перешла к методам террора и убийств. В этом чрезвычайном обострении классовой борьбы большевики под руководством Ленина, который сам уже стал жертвой покушения, ответили на «белый террор» «красным террором», чтобы отомстить контрреволюционерам. Это была вынужденная ответная мера для срочной самозащиты, которая после укрепления советской власти потеряла свою необходимость, как недвусмысленно пояснял Ленин. Социализм, как он сказал, строится не террором, а организованной работой миллионных масс. Если не учитывать возможные ошибки более поздней ЧК, которая тогда была преобразована в ГПУ, то был довольно долгий период, в течение которого она работала более-менее ответственно. Только после постепенного формирования сталинской системы власти Сталин втянул её в противозаконную практику и махинации и всё более превращал её в инструмент своей политики власти и насилия.

Поворотным пунктом, видимо, можно считать загадочное убийство Кирова, так как сразу после него ОГПУ по указанию Сталина получило чрезвычайные полномочия, позволявшие ему самостоятельно проводить аресты, следствия и сразу расстреливать приговорённых. Руководитель ОГПУ Ягода стал соучастником Сталина, выполнявшим приказанные ему преступные действия — но он к тому же знал, кто именно отдавал приказы. После того как он несколько лет служил Сталину в террористическом преследовании и уничтожении оппозиционных коммунистов, он был отстранён, поскольку ОГПУ, по мнению Сталина, было слишком мягким при раскрытии дальнейших «троцкистских и зиновьевских врагов народа» и опаздывало по меньшей мере на четыре года. Через два года этот свидетель и соучастник был расстрелян как якобы «троцкистский агент», и тогда же преступления Сталина были приписаны ему. На посту руководителя ОГПУ его сменил Ежов, позже за свои заслуги назначенный генеральным комиссаром госбезопасности, а затем расстрелянный так же, как и его предшественник.

В это время состоялись террористические Московские процессы, на которых было истреблено большинство старого поколения ведущих большевиков, и тогда же огромное число якобы врагов народа было арестовано и приговорено к расстрелу или к долгим срокам в лагерях. Эти переродившиеся органы безопасности по указаниям Сталина, которые он чаще всего самовластно называл директивами и решениями Политбюро или Центрального Комитета, могли действовать как им угодно, арестовывать, обвинять и выносить приговоры, невзирая на право и закон. Так Сталин создал как часть своего аппарата власти политико-идеологический механизм подавления, подчинявшийся лишь его указаниям. В Ежове как наркоме внутренних дел и генеральном комиссаре госбезопасности, в Вышинском как генеральном прокуроре и в Ульрихе как председателе Военной коллегии Верховного Суда он имел абсолютно послушных помощников в своих преступлениях, вызванных различными и трудно понимаемыми мотивами.

Трудно понять, какие мотивы двигали Сталиным, когда он предал смерти столь большое количество членов Политбюро, Центрального Комитета, советского правительства, военного руководства, экономического руководства, верных социалистическому проекту и по большей части обладавших способностями. Утверждение Хрущёва в его закрытом докладе, что Сталин делал всё это по своему твёрдому убеждению, что это необходимо для победы социализма, и что в этом состояла его трагедия, — скорее попытка оправдания[173], так как в этом недвусмысленно слышалась и его собственная невысказанная ответственность.

То, что Молотов даже в преклонном возрасте настаивал, что несмотря на то, что были и безвинно осуждённые, «чистки» были необходимы для ликвидации «пятой колонны» иностранных агентов, было уже лишь упрямым оправданием преступлений, в которых он сам по большей части принимал участие. Поскольку к нынешнему времени стало доступно большое количество «расстрельных списков» из министерства внутренних дел — документов из того времени, когда Ежов и Ульрих подавали Сталину смертные приговоры от десятков до сотен жертв. Он подписывал их все лично, чаще всего в сопровождении подписей Молотова, Кагановича и Ворошилова, в некоторых случаях Хрущёва и Микояна.

Сталин нёс тогда главную ответственность, так как он решал о жизни и смерти, остальные лишь соглашались с ним, причём в особенности Ворошилов увековечил себя довольно примитивными примечаниями.

Что могло быть мотивом Сталина? Было ли это его чрезмерно преувеличенное недоверие ко всем, так как он не верил никому, заставлял за всеми наблюдать, был информирован о всяком разговоре, в котором его ближайшие сотрудники принимали участие без него. Часто он проверял их безусловную верность, например, когда он предложил свою отставку, чтобы проверить, как каждый конкретный человек отнесётся к этому предложению. Жену своего верного сторонника Молотова, Полину Жемчужину, которая была членом Совета Народных Комиссаров, в 1938 году он заставил сместить и поставить на более низкую должность, возможно потому, что она была для него слишком самостоятельна, а может быть, и чтобы унизить Молотова, или по обоим причинам; а в 1948 году он велел арестовать её за её активность в «Еврейском антифашистском комитете» и потребовал от Молотова развестись с ней. Тот даже не осмелился спросить, жива ли ещё его жена, из-за чего он до смерти Сталина ничего не знал о её дальнейшей судьбе.

Даже на первом пленуме ЦК, избранного XIX съездом в 1952 году, Сталин нападал на Молотова за то, что тот, по его словам, любит свою жену больше, чем Политбюро, хотя Молотов и тогда ещё не знал, жива ли она вообще. Только Берия через несколько дней после смерти Сталина освободил её.

Наряду с преувеличенной недоверчивостью, как возможный мотив преступных действий Сталина рассматривалась его необузданная мстительность. Бесспорно, жестокая мстительность была характерной чертой Сталина, которую некоторые хотят объяснить его полу-азиатской средой, в которой до сих пор ещё привычна кровная месть. Без сомнения, Сталин был очень злопамятен. Тот, кто когда-либо шёл против его интересов, кто сопротивлялся ему, кто осмеливался противоречить ему, тот чаще всего не мог рассчитывать на его забывчивость, поскольку он имел феноменальную память, и в исполнении своих планов мести Сталин действовал систематически, с большим терпением и дальним расчётом, до тех пор, пока заключительный акт не был достаточно подготовлен.

Чем же объяснить смещение и физическое уничтожение столь большого числа членов руководящей элиты партии, государства, экономики, армии? Должно же было быть ясно, что такое кровопролитие объективно означает огромное ослабление партии, общества, Красной Армии, а тем самым и обороноспособности страны. Если высшее руководство армии было уничтожено, сорок тысяч командиров были арестованы, так что командование было деморализовано и полностью растеряно, то это должно было иметь катастрофические последствия, поскольку вновь назначенные командиры чаще всего были не старше 35 лет и обладали недостаточным опытом. Какие мотивы мог иметь Сталин, которые были для него важнее, чем ожидавшиеся потери?

Если мы хотим понять, почему была запущена столь обширная машина террора и почему она была направлена прежде всего против людей такого рода, то мы не можем обойти стороной весьма специфичные интересы Сталина, которые для него лично были столь важны, что он, очевидно, поставил их выше всех объективных интересов социализма.

«Кому выгодно?» — всегда полезный вопрос в таких случаях. Почему Сталин в то время был так чрезвычайно заинтересован в ликвидации именно старых большевиков из времён Ленина, бывших членами партии ещё до Первой мировой войны и сыгравших решающую роль в Октябрьской революции и в гражданской войне? Он ведь к тому времени пришёл к вершине власти; все оппозиционные силы были уничтожены, «разбиты» или «ликвидированы», как он предпочитал говорить. Культ его личности уже полностью процветал. Почему же надо было действовать столь жестоко?

Проблема, которую он, видимо, не мог решить иначе, состояла в том, что эти старые большевики знали реальное место и роль Сталина в истории партии, они были участниками и свидетелями Октябрьской революции. Они знали, что Ленин и Троцкий были ведущими и решающими лидерами, в то время как Сталин в целом играл гораздо более скромную роль. Они знали, что на многочисленных мероприятиях и митингах не Сталин выступал как зажигательный оратор для привлечения масс рабочих и солдат к большевикам и к их политике, поскольку Сталин не был оратором, способным на это. Он писал статьи в «Правде», которые уже из-за своего деревянного стиля никого не могли зажечь, и занимался организационными работами в партии, кроме того, ему было поручено поддерживать связь с Лениным, вынужденным скрываться из-за преследований.

Это тоже было нужной работой для революции, которую не стоит недооценивать, но она находилась на другом уровне. Выдающимися ораторами в решающих событиях были прежде всего Троцкий, Зиновьев и Луначарский, что знал каждый, кто занимался революционной работой в Петрограде. Хотя Сталин позже нашёл резолюцию ЦК о создании военного комитета партии, чьим членом среди прочих был он, а не Троцкий — как он с торжеством объявил — оставался известным факт, что этот комитет предназначался для поддержки Военно-революционного комитета под руководством Троцкого как председателя Петроградского совета, но в спешке борьбы этот партийный комитет, о котором было принято решение, вообще так и не был создан и не начал работать. Только некоторые его члены, главным образом Свердлов, Бубнов и Урицкий, присоединились к Военно-революционному комитету и активно поддерживали его, но Сталина среди них не было.

Вопреки всем позднейшим стараниям не удалось установить, что именно делал Сталин в решающие дни 24 и 25 октября, так как он даже не присутствовал на заседании ЦК утром 25 октября в Смольном. Дойчер замечает по этому поводу в своей биографии Сталина:

> «Не находится убедительного объяснения его воздержанию или бездеятельности в главном штабе восстания. Факт, что он вёл себя так, странен, но неопровержим»[174].

Вооружённое восстание смогло стать таким успешным, потому что полки Временного правительства, расположенные в Петрограде, отказались подчиняться, перешли под командование Военно-революционного комитета Петроградского Совета и выполняли его приказы.

Сталин в любом случае не имел ничего общего с теми событиями, которые он сам в соответствии с фактами описал в «Правде» в своей статье «Октябрьский переворот», посвящённой первой годовщине революции. В ней он писал:

> «Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета т. Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому»[175].

Старые большевики, конечно, знали также, что смертельно больной Ленин потребовал удалить Сталина с поста генерального секретаря, что́ долгое время скрывалось от партии, и когда это наконец стало известно, это было представлено так, будто Ленин говорил лишь о грубости Сталина.

Но решающим мотивом Ленина было то, что Сталин на этом посту к тому времени получил чрезвычайную власть, и он считал, что Сталин не сможет правильно пользоваться этой властью, в чём он был совершенно прав, как показала дальнейшая история.

Руководители Красной Армии, конечно, из первых рук знали о том, что Ленин поручил создать Красную Армию Троцкому, а не Сталину, как позже вопреки правде утверждал его армейский сторонник Ворошилов[176]. Троцкий был организатором Красной Армии и в качестве наркомвоенмора её верховным главнокомандующим во время гражданской войны и империалистической интервенции, и потому главная заслуга в победе в первую очередь принадлежит Троцкому, а не Сталину — в той мере, в какой гражданский верховный главнокомандующий имел на это влияние. Троцкий намеренно хотел оставаться гражданским и не присваивал себе военных званий, как это позже делал Сталин.

Но всё это не подходило для создания в рамках культа личности легенд о равно гениальном соратнике Ленина, который якобы вместе с ним создал партию и осуществил Октябрьскую революцию, который якобы создал Красную Армию и сыграл главную роль в гражданской войне, а теперь, как победитель «уклонов», ведёт страну к социализму своей мудрой политикой. Каким образом можно было стереть правду, чтобы дать место прославляющим легендам культа личности?

Можно было уничтожить книги об истории партии и об Октябрьской революции, а вместо них напечатать изменённые издания с соответствующими фальсификациями. Можно было подретушировать фотографии и убрать из них неугодных личностей. Этот метод уже активно применялся, и особо послушные историки имели высокий спрос на приспособление своих изложений истории к новым нуждам культа личности. «Ошибочные» взгляды из «Краткого курса истории ВКП(б)» были тогда окончательно выкорчеваны, и в нём кроме Ленина и Сталина появляются лишь немногие сторонники Сталина, которые сгруппировались вокруг «ленинского ядра Центрального Комитета под руководством Сталина». Но переписывания книг и фальсификации истории во вновь изданных книгах не было достаточно для того, чтобы заглушить правду, пока существовали живые свидетели реальной истории. Такие свидетели, среди которых некоторые до 1934 года возможно ещё были способны свалить Сталина с его трона единоличной власти и заменить его, должны были быть ликвидированы.

Сталин в 1930-х годах не колебался с ликвидацией таких свидетелей, он велел также убить большинство своих собственных ближайших родственников, что могло пройти с гораздо меньшим шумом, чем в случае известных и заслуженных большевиков. А для их преследования нужно было представить правдоподобные оправдания, и добыть или изобрести их было задачей органов НКВД, сначала под руководством Ягоды, а затем Ежова.

Однако обвинения в принадлежности к левому или правому «уклону» или к «антипартийной» линии не было достаточно для того, чтобы приговаривать их к смерти и расстреливать. За это их можно было лишь наказать партийными взысканиями, исключить из партии и снять с важных постов, хотя и это должно было привлечь внимание, что обнаружилось уже при первых осуждениях Зиновьева и Каменева. Так как они позже даже по несколько раз были вновь приняты в партию, было ясно, что такие партийные проступки невозможно было наказывать уголовным кодексом, если хотя бы в какой-то мере оставаться в рамках действующего советского права. Поэтому нужно было изобрести гораздо более серьёзные обвинения, которые сделали бы возможными совершенно другие наказания; и таковыми стали покушения на Сталина и Молотова, Кагановича и Ворошилова, и прежде всего контрреволюционное намерение восстановить капитализм в Советском Союзе. Но и это не решало всех проблем, потому что как было объяснить, что старые большевики, которые всего лишь не были согласны с политикой Сталина, считая её неправильным путём, предлагая взамен другой путь и стремясь к его принятию, внезапно стали сторонниками капитализма?

Это было бы понятно только в том случае, если бы они действительно стали предателями, перешли на службу иностранных капиталистических держав, чтобы вместе с ними свергнуть социализм. Но лучше всего было бы, если бы они были не только агентами капитализма вообще, а в особенности германского фашизма. Эта ложь уже давно распространялась о Троцком, и потому было бы только логично, что Троцкий как якобы главный агент фашизма давал им директивы и задания по убийству вождей партии и по уничтожению Советского Союза. Эта лживая конструкция могла стать более правдоподобной, если бы советской и иностранной общественности было объяснено, что в Советском Союзе существует огромная сеть вражеских агентов, которая под руководством Троцкого по заданию фашистской разведки во всех сферах общества ведёт обширную шпионскую и вредительскую работу с целью подрыва строительства социализма. Если бы преследование и уничтожение мешающих старых большевистских кадров было представлено как часть широкой очистительной деятельности по раскрытию троцкистских заговоров, по разоблачению и наказанию предателей, агентов, шпионов и «врагов народа», то тогда можно было бы достичь некоторой правдоподобности.

Если, кроме того, оправдать эту кампанию нависшей опасностью войны со стороны фашистской Германии, то призывы к повышенной осторожности и бдительности против агентов и к уничтожению их пособников внутри страны — «пятой колонны» — стали бы понятны и не остались бы втуне. Так в советском народе была создана всеобщая атмосфера подозрительности и бдительности, недоверия к каждому, принимавшая истерические формы, поскольку теперь люди целенаправленно искали вредителей, агентов и врагов народа, а также легко раскрывали их.

В этой обстановке искусственно возбуждённой истерии неизбежно возникла и волна подозрений и доносов, так как предлоги и причины для обвинений во вредительстве находились легко, потому что происходило достаточно поломок, ошибок и аварий как в промышленности, так и на транспорте. Их причины по большей части были совершенно обыкновенными, например, недостаточное техническое обучение рабочих, пришедших из сельского хозяйства и ещё неопытных в использовании современных машин, изношенность перегруженных установок или диспропорции между различными отраслями промышленности, вследствие чего необходимые материалы не приходили своевременно и потому происходили простои.

После того как этот процесс был запущен и обострён всё новыми объявлениями об успехах в разоблачении «врагов народа», он получил и собственную динамику, настолько, что он неоднократно давал удобные случаи для устранения соперников карьеристам, стремившимся на более высокие посты, для улаживания личных ссор или даже лишь для того, чтобы приобрести важность и продемонстрировать свою особую бдительность и верность партии.

Большую роль в расширении репрессий и террора играл также тот факт, что сотрудники органов безопасности всех уровней находились под постоянным давлением и принуждались демонстрировать успехи в разоблачении «врагов народа». Тот, кто не мог этого делать, подозревался в «примиренческом» отношении к ним, в попустительстве или даже в принадлежности к ним, так что арест угрожал ему самому. То же было верно и для партийных работников, в особенности для секретарей центральных комитетов партии в республиках и автономиях и для секретарей обкомов, которые в тройках были вынуждены подписывать приговоры якобы врагам народа и таким образом становились соучастниками преступных репрессий и разделяли ответственность за них.

Волна террора, в которой были уничтожены прежде всего старые большевистские кадры, то есть мешавшие свидетели, в процессах 1938 года достигла своей кульминации, а затем на некоторое время спала. Но впечатляющие процессы показали лишь вершину айсберга, поскольку репрессии коснулись отнюдь не только известных функционеров ВКП(б). Так как невозможно было раскрыть заметную «пятую колонну» реальных иностранных агентов, то были арестованы и осуждены якобы за шпионаж многочисленные иностранные коммунисты и антифашисты, бежавшие из других стран от преследований или приехавшие в Советский Союз в качестве специалистов для помощи в строительстве социализма. Многочисленные эмигранты из многих европейских стран, в основном коммунисты, потеряли свои жизни либо провели долгие годы в тюрьмах и лагерях. Так произошло и со многими работниками Коминтерна из разных стран, например, Германии, Франции, Польши, Югославии. Оставшиеся в живых были освобождены после XX съезда ВКП(б) и по большей части вернулись в свои страны.

В ГДР они были реабилитированы, но, к сожалению, привычно неискренним образом, то есть, о них хорошо заботились, они получили хорошую работу и чаще всего ещё и высокие награды, но они должны были крепко молчать о своей судьбе.

Для советского народа это была трагическая эпоха. С одной стороны, страна в индустриальном развитии достигла невероятного прогресса; за немногие годы была создана база тяжёлой промышленности, построены большие электростанции, созданы новые отрасли промышленности, например, производство автомобилей, тракторов и сельскохозяйственных машин, самолётов, была создана химическая промышленность, построены тысячи новых промышленных комбинатов и предприятий, была модернизирована и расширена транспортная система. В то же время возникли новые крупные города в уральском регионе, на Дальнем Востоке и в других регионах Советского Союза.

Система просвещения на всех уровнях сделала большой рывок, была ликвидирована безграмотность, были созданы сотни университетов, вузов и училищ, в которых получила образование новая интеллигенция. Всё это было причиной для гордости и для того, чтобы с энтузиазмом взяться за ещё более масштабные задачи ради дальнейшего прогресса социалистического общества. Но зачастую демонстрируемый энтузиазм был в тени страха быть заподозренным, арестованным по доносу и попасть в ужасающие жернова репрессий, из которых чаще всего не было выхода.

Жертвы насильственной коллективизации принадлежали к сельскому населению, а теперь волна репрессий бушевала в основном в городах. Едва ли была семья, не затронутая ей. Число арестованных и приговорённых к смерти по разным причинам колеблется, противники социализма хотят как можно больше поднять его до астрономических высот, защитники сталинизма хотят его как можно больше занизить. Поэтому трудно получить достоверные данные о реальном количестве жертв. Только после того, как архивы Политбюро, НКВД и Сталина были открыты и стали доступны для исследований, удалось получить более-менее достоверные цифры.

Согласно им, с 1930 по 1952 год было арестовано и осуждено примерно двадцать миллионов человек, частично приговорено к расстрелу, частично к лагерям. Только за годы 1937 и 1938, когда волна террора достигла пика, примерно 1,6 миллиона человек было арестовано и из них расстреляно примерно 700 000.

30 июля 1937 года Политбюро утвердило приказ НКВД 00447. Согласно ему, для всех республик и областей должны были составляться списки подлежащих аресту и расстрелу «антисоветских элементов» с количественными указаниями. Тут речь шла о руководимой из центра операции по всему Советскому Союзу.

> «Сталин не только отдавал приказы об арестах и расстрелах сотен тысяч людей, но тщательно контролировал этот процесс — рассылал телеграммы о необходимости проведения новых арестов, угрожал наказаниями за „отсутствие бдительности“, подписывал списки номенклатурных работников, подлежащих расстрелу и заключению в лагеря, а в ряде случаев лично определял им меру репрессии» — так резюмировал биограф Сталина Олег Хлевнюк сведения, найденные в архивных материалах, и сделал вывод: «Сталин был инициатором всех ключевых решений по чисткам и массовым операциям»[177].

Из личного архива Сталина видно, что он посвящал большую часть своего времени руководству этой операцией. Например в 1937/38 году он принял своего важнейшего соучастника, наркома внутренних дел, 290 раз в своём рабочем кабинете и совещался с ним в сумме в течение 850 часов, как отмечено в книге посетителей. Это рекорд, так как никакой другой член Политбюро или Совета Народных Комиссаров не имел даже приблизительно такого количества посещений.

Ряд тогдашних огромных строек, например, Беломорский канал, получивший имя Сталина, был осуществлён почти исключительно заключёнными, и это ясно показывает, насколько Сталин и его сторонники удалились от гуманистических принципов социализма.

В конце 1938 года Сталин постепенно ограничил террор, так что волна репрессий перед XVIII съездом заметно снизилась. Ежов выполнил миссию, навязанную ему Сталиным, и тем доказал свою ценность как палача, но в то же время был психически и морально полностью разрушен. Теперь уже было ясно, что судьба Ягоды ожидает и его, так как Сталин уже опробованным способом планировал публично обвинить тех, кто лишь выполнял его указания, в терроре, чтобы он сам мог умыть руки, оставаясь невиновным.

Это стало ясно, когда он вызвал в Москву своего нового фаворита с Кавказа, Л. П. Берия, и сделал его сначала заместителем Ежова. Следующим шагом было то, что Политбюро 8 октября 1938 года решило создать Комиссию по проверке работы НКВД. Берия приказал арестовать нескольких сотрудников Ежова, а их заставили дать обвинительные показания о своём шефе. Теперь повторился сценарий, по которому Ежов несколькими годами раньше по указанию Сталина послал на гибель своего предшественника Ягоду, но на этот раз жертвой был он сам. Так, в решении Политбюро от 17 ноября 1938 года было отмечено, что наряду с успехами в выявлении и уничтожении «врагов народа», к сожалению, имелись серьёзные «недостатки и извращения». Ежов, кандидат в Политбюро и Народный комиссар внутренних дел, был объявлен виновником, который извратил правильные указания Политбюро и с помощью органов НКВД арестовал и осудил многих невинных людей. Теперь эта «ежовщина» была прекращена, а Ежов за свои «преступления» — то есть за выполнение инструкций Сталина — был приговорён к смерти.

Его преемником стал 38-летний Л. П. Берия, который на Кавказе уже достиг успехов как ведущий сотрудник НКВД, а также как партийный работник в сталинском духе. Но его наивысшим достижением, продвинувшим его наверх, была книга «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», в которой он сделал то, чего не смог даже Ярославский и другие историки, а именно — на основе существовавших только на грузинском языке материалов доказал, что Сталин с самого начала стоял во главе большевистской парторганизации не только в Грузии, но и на всём Кавказе. То есть, Сталин не только с Октябрьской революции был на стороне Ленина, но и уже сразу после возникновения течения большевизма был одним из его выдающихся вождей, как следовало из истории Берия. После своего назначения новым наркомом внутренних дел и комиссаром госбезопасности Берия стал теперь ближайшим помощником Сталина по деликатным делам.

Но поскольку опасность войны всё больше и больше росла, теперь стали приоритетными задачи по повышению обороноспособности. Нельзя сказать, что Сталин не занимался этим, как можно подумать по закрытому докладу Хрущёва. Протоколы ряда заседаний Политбюро и беседы с ведущими военными и авиационным конструкторами и специалистами по вооружению показывают, что он действительно уделял большое внимание этой задаче и что он стремился ускорить техническую модернизацию Красной Армии. Но несмотря на это, нужно также сказать, что заметное отставание в этой области возникло главным образом по его вине, так как именно важнейшим стремлением маршала Тухачевского было обеспечить Красную Армию современным техническим оборудованием, в то время как неспособный Ворошилов не был достаточно компетентен в этом вопросе, из-за чего постоянно возникали конфликты. Уничтожение руководящей верхушки Красной Армии, включая Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и других генералов, имело то последствие, что в этой области произошло отставание минимум на два года, которое невозможно было так быстро ликвидировать.

Потерю примерно 40 000 опытных высших офицеров, арестованных на волне террора, тоже не так-то легко было восполнить. Сталин, естественно, знал об этом, несмотря на то, что постоянно отрицал это и даже, наоборот, утверждал, что «чистка» усилила военную мощь[178].

То, что он сам не верил в эту бессмыслицу, он косвенно признал на заседании, на котором недавно назначенный начальник штаба Г. К. Жуков докладывал о состоянии обороноспособности, назвав многие пункты отставания. Когда Жуков указал на относительную молодость и недостаток опыта большинства командиров, Сталин сказал, что Ворошилов со своим рвением в чистках в Красной Армии явно перестарался[179]. Но для Ворошилова это не имело негативных последствий. С другой стороны, Молотов сразу замахнулся на Жукова, желая приписать отставание ему, но Сталин отверг это верным аргументом, что Жуков лишь недавно занял пост начальника генерального штаба и что поэтому нельзя обвинять его в прошлых недостатках[180].

Поведение Сталина было столь противоречивым потому, что он, очевидно, сам сознавал последствия политики террора против руководства Красной Армии.

После начала фашистского вторжения Сталин пытался объяснить первоначальные огромные потери Красной Армии «эффектом неожиданности». Но внезапность атаки не была настоящей неожиданностью, так как все ответственные лица, включая самого Сталина, предвидели эту агрессию.

Также неверно то, что Сталин просто игнорировал предупреждения советских разведчиков и иностранных правительств. Он считал, что благодаря пакту о ненападении, который он заключил с Гитлером, он имел бы время примерно от двух до трёх лет, так как фашистская армия, по его мнению, не начнёт войны на два фронта, на западе и на востоке. Этот теоретически верный расчёт, однако, не реализовался на практике, потому что вся западная часть Европы была оккупирована германской армией в блицкриге, в том числе и потому, что западная оборона была слишком слабой и недостаточно эффективной. Подчёркнуто неприкрытая подготовка вторжения в Британию, возможно, сработала как манёвр для отвлечения внимания, чтобы обмануть Сталина и усыпить его бдительность.

Кроме того, Сталин считал, что Гитлер будет уважать договор, если он сам будет делать это. Поэтому он скрупулёзно и тщательно следил за выполнением всех связанных с пактом обязательств, так как он постоянно боялся инцидентов или провокаций, которые Гитлер мог бы использовать, чтобы преждевременно начать войну против СССР. Даже когда фашистская армия сконцентрировала в Восточной Пруссии и в Польше сильные подразделения, что указывало на будущее нападение, главной заботой Сталина было не дать повода для преждевременного начала войны. Он считал, что так он сможет выиграть время для подготовки Красной Армии к обороне.

Но этот расчёт оказался неверным, так как Гитлер знал, что Сталину нужно время, и потому хотел сократить его, нарушив договор. Оба готовили западню друг для друга и знали, что пакт о ненападении — лишь тактическое обманное средство для задержек, но при этом у Сталина на руках были более плохие карты, а в том, что они были настолько слабы, был виновен он сам из-за обезглавливания Красной Армии.

Тот факт, что после начала фашистского нападения катастрофа стала столь большой и привела к существенным потерям людей и средств, имел, таким образом, ряд причин, среди которых «неожиданность» в любом случае не была решающей. Одна из этих причин, вероятно, связана с положением первой линии обороны Красной Армии, которая после занятия Восточной Польши и присоединения балтийских государств к СССР переместилась на несколько сотен километров западнее. Но вряд ли это действительно было стратегическим выигрышем, на что и указывал начальник генштаба Жуков в уже упомянутой беседе. Он предложил не оставлять оборонительные сооружения на старой государственной границе, а напротив, усилить их, так как перемещённые западнее сооружения были не столь надёжны и крепки, а кроме того, тылы оставались в опасности, и, главное, транспортные пути из бывших польских восточных областей были плохи и непригодны для сколько-нибудь больших и быстрых военных перевозок. Явилось ли выдвижение оборонительных позиций в балтийские республики стратегическим выигрышем, сомнительно ещё и из-за того факта, что они были быстро заняты противником, и старая граница СССР была достигнута им через короткий промежуток времени.

Предложения Жукова были сразу раскритикованы Ворошиловым как «переоценка вражеских сил», но Сталин ответил на возражение указанием на промахи Ворошилова в Финской войне, когда тот преступно недооценил вражеские силы.

И в этой столь важной области организации обороны проявился противоречивый характер советского государства, которое с одной стороны по своим социалистическим основам и по вытекавшим из них задачам действовало в духе социализма и для его защиты, но с другой стороны, из-за влияния сталинизма, мешало, деформировало и отклоняло в сторону государственную деятельность, что вело к заметным потерям.

Это проявилось также и в развитии Великой Отечественной войны. Сталин, как председатель Государственного Комитета Обороны, без сомнения, проделал огромную организационную работу, он, кроме того, сумел отобрать и назначить большое количество способных командиров. Но и эта деятельность была зачастую самоуправством и произволом и стоила многих лишних жертв, что очевидно из воспоминаний многих советских военачальников. Чтобы чтить память подвигов, совершённых при обороне Советского Союза, вовсе не нужно поддерживать легенду о гениальном стратеге и полководце Сталине, которая была продуктом культа личности. Поскольку стратегическое планирование осуществлялось в основном генеральным штабом и исполнялось способными командующими фронтами и армиями. В сотрудничестве с ними Сталин постепенно достиг хорошего понимания военно-стратегических проблем, но утверждение, что он создал новую военную науку, принадлежит к области легенд культа личности.

Насколько самоуправно он зачастую действовал, видно уже из того, как часто он снимал Жукова с поста то начальника генштаба, то заместителя верховного главнокомандующего, потом возвращал его, потом опять снимал, и как он обошёлся с ним в конце после победы над фашистской Германией.

Очевидно, он не мог выносить сильный характер, который фактически превосходил его.

Если серьёзно проанализировать структуру, свойства и действия советского государства, то его противоречивый характер становится яснее и понятнее. Во многих и решающих отношениях оно действовало как социалистическое государство, которое на основе социалистических условий собственности планировало, организовывало и руководило основными экономическими, общественными и культурными преобразованиями и развитием. Но в то же время оно характеризовалось извращениями и деформациями, которые привели к тому, что Сталин и его ближайшая свита злоупотребляли им как инструментом подавления, преследования и уничтожения идеологических противников Сталина и его политики и таким образом накрыли всю страну волной террора, жертвами которой стали миллионы невинных людей. В этом отношении это государство характеризовалось противоречием между своим основным социалистическим характером и одновременным наличием антисоциалистических черт и элементов.

### 3.4. Сталинизм и общественное сознание

Преобразование общественного сознания советского народа в процессе строительства социализма по многим причинам было чрезвычайно трудной, сложной и длительной задачей. Одним из его объективных условий была прежде всего классовая структура и состав населения после Октябрьской революции, а также содержание, формы и традиции его общественного сознания, определённые его материальными условиями жизни.

При этом важнейшую роль играл также тот факт, что духовная эволюция русского народа существенно отличалась от эволюции западноевропейских стран. Большинство населения (примерно 70%) было ещё неграмотно; идеи западного просвещения затронули лишь чрезвычайно малую часть интеллигенции и ещё меньшую часть дворянства, правившего в деревне. Глубокие корни в сознании народа имели вера в царское правление как в порядок, установленный по божьей воле, и духовное господство православной религии, укреплявшееся единством царизма и русской православной церкви. Без учёта этого вряд ли можно получить сколько-нибудь верную картину состояния общественного сознания населения Советской России после Октябрьской революции, установления советской власти и перехода к мирному строительству с социалистической перспективой.

После установления советской власти рабочий класс стал правящим классом, пришедшим к власти под руководством большевистской партии и таким образом взявшим на себя ответственность за дальнейшую судьбу России. Революционные битвы за завоевание власти и огромные новые задачи, вставшие в первую очередь перед представителями рабочего класса, несомненно, придали большой импульс развитию их классового сознания. Но это политическое сознание было во многих отношениях ещё очень туманным, социалистическая цель революции была в то же время связана с различными нереалистическими и отчасти утопическими идеями, а конкретный путь к социализму был ещё совершенно неясен.

Поэтому одной из важнейших и труднейших задач большевиков, наряду с решением неотложных практических проблем при восстановлении экономики, было повышение общего культурного уровня не только рабочего класса, но и, главным образом, крестьянства, которое количественно значительно превосходило рабочий класс и было в основном безграмотно. Ленин тогда часто говорил, что все насущные задачи социалистического строительства по сути можно свести к «культурной революции», поскольку при ликвидации безграмотности необходимо было в то же время распространять элементарные политические, культурные и технические знания для создания духовных условий развития общества в социалистическом направлении. Через некоторое время удалось в основном ликвидировать безграмотность, ввести всеобщее начальное обучение и создать обширную систему просвещения с сотнями новых училищ, вузов и университетов. На этой основе можно было преодолеть прежнюю культурную и цивилизационную отсталость. Такая культурная революция была существенной частью социалистического строительства и в то же время решающей предпосылкой дальнейшего прогресса.

В этом переходном периоде от капитализма к социализму таким образом произошла постепенная трансформация общественного сознания, которая вначале была, по-видимому, скорее уходом от унаследованного образа мыслей и идей старых царских условий, чем принятием социалистических идей. Это было, с одной стороны, реакцией на столь радикально изменившиеся общественные условия, а с другой — результатом интенсивного идеологического влияния, связанного с общим внедрением просвещения. При этом происходила решительная борьба против идей, ценностей и морали буржуазной идеологии, в которой преобладали эгоизм, собственничество, неуважение коллективных и общественных нужд и потребностей; теперь пропагандировались идеи социальной справедливости и коллективной работы на общее благо, чаще всего связанные с базовыми идеями равенства.

Однако ещё продолжала играть существенную роль тесно связанная с царизмом православная вера, за многие века глубоко укоренившаяся в широких слоях населения, естественно, прежде всего среди крестьянства. С другой стороны, новое социалистическое содержание общественного сознания могло возникнуть и укрепиться лишь постольку, поскольку в общественной действительности уже возникли материальные основы для этого и поскольку такой образ жизни стал практически возможным. По легко объяснимым причинам, связанным с общей отсталостью, можно предположить, что это было возможно лишь отчасти и по сути ограничивалось индустриальными центрами. Прогресс в восстановлении экономики поначалу лишь в весьма умеренной степени проявился в повышении материального уровня жизни, так что социалистическую ориентацию в общественном сознании, вероятно, можно предполагать лишь в тех частях населения, которые стремились к социалистической цели и работали ради неё, считая этот путь решением проблем. Это, конечно, была лишь сознательная часть рабочего класса, то есть ничтожное меньшинство.

По всей видимости, можно в целом констатировать, что эта труднейшая задача была целенаправленно решена советским обществом, и притом с результатом, заслуживающим восхищения, так как для такого преобразования не существовало ни опыта, ни примеров. Уже одно то, в какой мере у людей пробудилась тяга к знанию и учению, а затем стала характерной чертой образа жизни в Советском Союзе, заслуживает большого уважения. Ленин был совершенно прав, говоря, что культурная и цивилизационная отсталость страны не обязательно является препятствием для строительства социалистического общества, так как её можно преодолеть в догоняющем развитии. Это убедительно доказали практические достижения политики просвещения, но, несмотря на это, чувствовалось, что отсталость в других областях ещё долго влияла на дальнейшее развитие культурной жизни и общественного сознания, главным образом потому, что для её преодоления была нужна более богатая материальная основа — условия жизни, жильё, инфраструктура, службы, повышенное благосостояние, — чем можно было создать за короткое время.

Кроме того, из-за отсутствия демократического опыта и традиций уделялось слишком мало внимания демократическим аспектам не только общественно-политической, но и культурной и духовной жизни при социализме. Из-за этого методы, средства и образ действия сталинизма нашли в духовной сфере в самом широком смысле слова относительно благоприятную почву. Без особых затруднений можно было включить давнюю традицию отношений между начальством и подчинёнными в руководящую роль партии, а применение методов и средств давления, принуждения и насилия и в этой сфере, казалось, действовало сильнее, чем отношения взаимного уважения, открытого обсуждения и терпеливого убеждения.

Этот путь начался ещё очень рано изгнанием большого числа интеллектуалов, не принявших советскую власть; но это деяние ещё не может быть вменено в вину возникшей позже сталинистской системе власти, так как оно произошло ещё при Ленине и при большом участии Бухарина. Вероятно, РКП(б) в то время ещё не была способна прямо столкнуться со своими идеологическими противниками, опасалась слишком большого усиления контрреволюционных сил и потому использовала это насильственное решение. Но, с другой стороны, этим была подготовлена почва, на которой позже смогли расцвести сталинские методы идеологических манипуляций, опеки и подавления. Однако постановление ЦК от июля 1925 года недвусмысленно потребовало, чтобы в отношении литературы проявлялся

> «величайший такт, осторожность, терпимость […] Марксистская критика должна решительно изгонять из своей среды всякое претенциозное, полуграмотное и самодовольное комчванство. […] Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела»[181].

В разработке этого постановления принимал участие Луначарский, занимавший пост наркома просвещения; после этого он ещё некоторое время оставался на этом посту.

Однако от такого отношения к литературе партия отходила по мере того, как сталинская система власти расширялась, подчиняла себе идеологическую и духовную жизнь советского общества и формировала её под свои нужды.

До сих пор отсутствуют серьёзные исследования этой стороны развития советского общества, хотя она тоже существенно важна для понимания функционирования и гибели советского социализма. Из-за этого здесь можно представить только некоторые аспекты.

Насильственное вмешательство в процессы развития общественного сознания проявилось в отношении Коммунистической партии и советского государства к религии, глубоко укоренившейся в народе, главным образом среди крестьянства. Отношение к религии почти исключительно было связано с тем, что русская православная церковь и её клир были не только опорой царского самодержавия, но и фактически частью царского государства. Из-за этого она и расценивалась в целом как контрреволюционный элемент. Вне всякого сомнения, сопротивление контрреволюционных сил необходимо было сломить, но проблема, как именно советское государство должно относиться к церкви и религии, а также к верующим и их вере, была, в сущности, сложнее, так как она не ограничивается государственной функцией и контрреволюционной ролью церкви.

Ликвидация церкви как контрреволюционного элемента не должна быть тождественна с её общим подавлением; при доброй воле, вероятно, нашлись бы священнослужители с по крайней мере нейтральным отношением к советскому режиму. Но ещё сложнее было отношение к верующим и их религиозной вере. Эта проблема, очевидно, не решается только тем, что религия объявляется предрассудком, и тем, что влияние религиозной веры и церкви с помощью агрессивной пропаганды пытается преодолеть особая организация, задорно называющая себя «Союз Воинствующих Безбожников». И ещё меньше помогает, если эта организация ставит себе планы, за какое время скольких верующих «убедить» и сколько церквей закрыть. Оставить веру для религиозного человека — очень трудное дело, глубоко вторгающееся в его психику, в мир его мыслей и чувств. Ошибочно полагать, что здесь речь идёт только о научных аргументах, которые должен воспринять человек, обладающий каким-либо образованием. Такое предположение не понимает специфику религиозной веры, которая живёт на другом уровне человеческого сознания, в отличие от научного познания, и потому вряд ли доступна рациональным аргументам. Хочет ли кто-то или не хочет продолжать верить — это его личное решение, это не касается государства, тем более, если существует строгое разделение государства и церкви, что обязательно для социалистического государства. Гражданин имеет законное право быть верующим любой религии или быть атеистом. Когда религиозный человек ищет выхода из веры, тогда не помогает никакое принуждение, а лишь терпение, собственный жизненный опыт в обществе, собственный поиск познания и личная борьба со своими сомнениями, чему может помочь терпеливое распространение знаний о возникновении, сущности, историческом развитии и роли религий в истории человечества.

Несомненно, организованные действия атеистической организации безбожников в Советском Союзе принесли больше вреда, чем пользы, и затруднили формирование и укрепление социалистического характера общественного сознания, в основном в крестьянских слоях населения. Вероятно, они чаще всего вели к возникновению некого расщеплённого сознания. Ради спокойной жизни демонстрировалось советское гражданское сознание, а религиозные убеждения оставлялись для себя лично, однако иконы оставались в спальне и продолжали почитаться. Вероятно, можно было более терпимо и мирно относиться к тем священнослужителям, которые не были враждебны к советской власти, и уважать тот факт, что довольно большая часть населения — верующие и хотят такими оставаться. Это никак не помешало бы им принимать участие в социалистическом строительстве.

Это мнение возобладало только после начала фашистского вторжения в СССР, когда нужно было мобилизовать все силы на защиту родины. Конечно, трудно сказать, какова была доля нехватки опыта и знаний в подавляющих методах преодоления религии, но, по-видимому, сталинистское мышление со своим догматизмом и доктринёрством сыграло в этом наибольшую роль. (Кстати, масштабы, в которых русская православная церковь вновь приобрела влияние после распада социализма в России, ясно показывают, что длившиеся десятилетиями попытки бороться против религии таким образом едва ли возымели действие, и даже напротив, возымели противоположное действие).

Более важными для развития и типа общественного сознания советского народа и особенно его политически и общественно наиболее активной части были искажения и деформации, возникшие под прямым влиянием сталинистской идеологии. После того как сталинская система полностью созрела и в «Кратком курсе» нашла своё окончательное оформление, Сталин на большом совещании с пропагандистами по случаю выхода этой книги, по праву называвшейся также «энциклопедией сталинизма», заявил, что теперь нужно обучать и воспитывать кадры на её основе, чтобы они могли активно выполнять все функции в партии, государстве, экономике, культуре, науке и армии. Кадры, которые имел в виду Сталин, были теперь в основном совершенно новым поколением функционеров, больше не отягощённых прошлыми событиями и знавших о них лишь косвенно, и притом уже в сталинской версии.

«Краткий курс» давал кадрам идеологию и теорию как каноническое собрание догм, которые всегда были сформулированы или по крайней мере отредактированы самим Сталиным с использованием ленинских цитат. Но образование и воспитание кадров не должно было ограничиваться только знанием, которое можно было зазубрить. При этом должны были возникать ещё и убеждения, укореняющиеся в психической структуре людей, проявляясь в специфическом образе мысли и поведения. Таким образом, как субъективная сторона сталинской системы, возникла также совершенно особая общественная психология со своими специфическими чертами. Она базировалась на основах и структурах сталинской системы правления и дополняла её, причём она могла также принимать индивидуальные формы и проявления. В целом эта особая общественная психология была искажённым отражением и интерпретацией этой системы правления и её способа работы, в центре которой стояли партия и государственная власть. Она также сформировала ложное сознание, через призму которого воспринималась общественная реальность. Но она в то же время была необходимой предпосылкой для функционирования системы, так как та могла действовать согласованно, в духе директив и решений руководства, только в том случае, если её члены вели себя и думали соответственно и предсказуемо. Это обеспечивалось индивидуальным усвоением сталинистского образа мыслей, который в то же время постоянно требовался и в коллективе. Что является характерными чертами этого по-сталински сформированного образа мыслей?

Его исходным пунктом является концепция партии, её структуры и роли, причём высшая руководящая верхушка, Политбюро и особенно первый секретарь имеют выдающуюся важность. Хотя официально всегда утверждалась коллективность руководства, первый (или генеральный) секретарь в сталинской системе — после того как она стала господствующей — имел столь большую власть, что в конечном счёте он единственный принимал решения, а членам Политбюро не оставалось ничего другого, кроме как соглашаться, даже если они имели другое мнение.

После смерти Сталина Маленков вынужден был впервые заявить об этом перед Центральным Комитетом КПСС на заседании в июле 1953 года. Хотя тогда все члены Политбюро утверждали, что никогда больше не допустят такого ненормального и вредного явления, вскоре выяснилось, что та же тенденция появилась и у преемников Сталина. Уже Хрущёв вновь начал произвол в решениях и действиях, а Брежнев настолько выстроил своё положение как генерального секретаря, что принимал важнейшие решения с помощью своих советников, а остальные члены руководства могли лишь соглашаться. Эта тенденция превознесения человека, находящегося на верхушке власти, была врождённой особенностью системы партийной структуры и не особо зависела от личного характера соответствующего генерального секретаря. Здесь царил иерархический порядок власти, требовавший субординации и дисциплины. От личных качеств если что-то и зависело вообще, то лишь степень, в которой кто-то использовал эти возможности.

Для сталинских кадров партия и её руководство были инстанцией с почти мистическим характером, принадлежать к ней было высшей честью, так как этим ты становился как бы в ряды армии, как уже сказал Сталин в 1924 году на похоронах Ленина. Превознесение партии культовыми обрядами постепенно настолько расширилось, что отношение к ней приобрело как бы религиозный характер. От её членов и низовых работников требовалась не только строгая субординация и дисциплинированное выполнение решений, но и их некритическое принятие, поскольку никто из членов партии не может быть умнее руководства; в нём сосредоточена «коллективная мудрость» партии.

Но такая интерпретация основывалась на полном искажении «демократического централизма», как уже указано выше. Тот, кто имел в основополагающих вопросах другое мнение или даже критиковал действия руководства, тем самым противопоставлял себя «линии партии», даже если его аргументы и мысли были правильными. Если он не был готов публично отказаться от своих «ошибочных взглядов», то это уже считалось «борьбой против партии» и в конце концов приводило к организационным мерам. Угроза исключения из партии была опасным оружием, поскольку исключение сказывалось на работе и жизни исключённого. Сначала последствия заключались зачастую лишь в потере работы и в дурной славе, потом добавились криминализация и преследования, а в апогее репрессий очень часто — приговоры к большим срокам или к смерти за «антисоветскую и контрреволюционную деятельность». Результатом, естественно, стало то, что серьёзные дискуссии и деловые споры об основополагающих вопросах партийной политики уже не могли происходить. Поэтому масса членов и работников партии всегда и по большей части искренне соглашалась с партийной линией, несмотря на то, что большинство из них из-за недостаточного уровня политического и теоретического образования совершенно не были способны оценить её объективно. Это с необходимостью вело к тому, что основой поведения стал беспринципный конформизм. Естественно, так не могли возникать устойчивые политические позиции и убеждения, основанные на специальных знаниях и критическом анализе, куда проще и удобнее было колебаться вместе с соответствующей линией партии, когда та изменялась.

Отсюда возникла слепая вера в начальство, которая в ВКП(б) и в советском государстве смогла возобладать тем легче, что она имела долгую традицию ещё в царской системе. Чем меньше становилось число старых большевиков в партии, которые были ещё соратниками Ленина, тем больше угасали внутрипартийные дискуссии, поскольку к тому времени все критики сталинской партийной линии были исключены, подвергнуты преследованиям, арестованы или убиты.

Это должно было в широком масштабе повлиять и на всё развитие общественного сознания, хотя такие влияния очень трудно обнаруживать. Вера в то, что у начальства всё под контролем и оно лучше знает, что нужно делать, вероятнее всего имела то последствие, что развилась по сути определённая деполитизация общественного сознания большинства населения, у которого и без того было достаточно забот о своих бытовых проблемах. В среде прогрессивной интеллигенции, приветствовавшей Октябрьскую революцию и социалистическую перспективу, тем временем произошло некоторое отрезвление и разочарование, поскольку по мере формирования сталинской системы правления всё больше ограничивалась свобода литературного, художественного и научного творчества, и, совершенно вопреки решению ЦК в 1925 году, осуществлялась мелочная опека и политико-идеологическая манипуляция со стороны догматических чиновников от культуры, отчасти даже со стороны самого Сталина, вмешивавшегося во все области литературы, искусства и науки. Это привело не только к многочисленным конфликтам, но и к тому, что страну покинули выдающиеся художники. Кроме того, литературному и художественному творчеству препятствовало и душило его идеологическое давление. Чтобы избежать конфликтов и их последствий, многие избрали путь конформизма, то есть поверхностного приспособления к политико-идеологическим предписаниям; а в данных условиях для многих это была единственная практическая возможность. Это привело в литературе к зачастую весьма противоречивым и неоднозначным произведениям, так как они в определённой мере способствовали прославляющей и приукрашивающей интерпретации официальной пропаганды, но в то же время, по крайней мере отчасти, пытались дать правдивую картину общественных и личных проблем жизни при социализме.

Конечно, вместе с большими успехами экономического строительства появился энтузиазм и заслуженная гордость большими достижениями, особенно среди рабочего класса, так что согласие с политикой партии росло. Однако о настроении среди сельского населения после завершения коллективизации сельского хозяйства можно лишь строить предположения. Хотя сельскохозяйственное производство медленно восстанавливалось и укреплялось, однако никто больше не слышал и тем более не ощущал чего-либо из масштабных обещаний и заявлений Сталина о том, что Советский Союз за несколько лет станет крупнейшим производителем зерна в мире и что всё колхозное крестьянство будет иметь обилие продуктов.

Жизнь сельского населения продолжала быть очень бедной. Однако то, как это сказалось на его сознании, не проявлялось публично. Ритуальные демонстрации в больших городах, происходившие по определённым случаям, например, в честь годовщины Октябрьской революции, создавали видимость полного согласия населения с политикой руководства. Но это было в лучшем случае лишь полуправдой, потому что внятная критика реальных условий уже не могла появиться, а несомненно существовавшее недовольство многими вещами не выражалось публично. Однако в руководстве партии и государства это создавало иллюзию, что народ един с партией и полностью одобряет и поддерживает её политику. Функционеры партийной верхушки тоже не особо заботились о тщательном исследовании того, что́ на самом деле думают массы населения. В своём по большей части ложном сознании общественной реальности они имели лишь искажённое представление об этом, став в определённой мере жертвами своей собственной пропаганды.

Не существовало тщательного анализа общественной действительности формировавшегося сталинизма со всеми его противоречиями и недостатками, как неизбежными, так и теми, которых можно было избежать, с помощью инструментария исторического материализма и материалистической диалектики, чтобы можно было объективно оценить достигнутую ступень развития, выявить совершённые ошибки и их причины и предложить и осуществить необходимые коррективы. При сталинской деформации и догматизации марксизма возникало также всё более и более поверхностное отношение к теории марксизма в целом, и это было характерной чертой сталинистского мышления. Сведённый к немногим догматически сформулированным ведущим принципам, сталинский марксизм-ленинизм не годился для теории. Он был препарирован для заучивания наизусть, но революционно-критический дух подлинного марксизма при этом был потерян, и даже более того, такой дух стал подозрительным, так как он не признавал достигнутое состояние окончательным, а постоянно побуждал к критическому анализу и к дальнейшему развитию.

Огромное преимущество социализма — иметь в марксистской теории и её методах научный инструмент постоянного самоанализа и самокоррекции — был утерян при сталинском выхолащивании и искажении марксизма, при его превращении в догматическую систему «марксизма-ленинизма», и это имело долговременные последствия для всего развития социализма. Вместо творческого дальнейшего развития марксистской теории в связи с новыми задачами и проблемами социалистического строительства, эта необходимая работа была прекращена, так как теперь лишь Сталин должен был иметь право обогащать марксистскую теорию, в то время как марксистские учёные в области общественных наук ограничивались толкованием и пропагандой так называемых открытий Сталина. Поколения марксистских учёных формировались и воспитывались в этом духе и были вынуждены, несмотря на свои знания, подчиняться сталинскому способу мышления, или же они, усвоив его, сами были столь деформированы, что даже не осознавали необходимости другого метода работы.

Сталин, так же как и его преемники, постоянно ссылался на марксизм-ленинизм как на теоретическую основу своей политики. Однако нельзя найти серьёзного теоретического обоснования его важнейших решений, основывавшегося на анализе результатов предыдущего развития, так как ссылка на подходящие цитаты не может заменить его. Ещё более формалистическое поверхностное отношение к марксистской теории в руководстве КПСС после смерти Сталина проявилось и в том, что больше в Политбюро никогда не появлялась сколько-нибудь заметная теоретическая голова. Потому что Суслова, который в качестве секретаря по идеологии и некоего серого кардинала десятилетиями заботился о господстве сталинистской идеологии, на самом деле нельзя назвать теоретиком. Все последующие первые или генеральные секретари окружали себя подчинёнными советниками и опирались на их взгляды и заготовки.

Но и Сталин не вёл себя последовательно в согласии со своими принципами. Во многих принципиальных вопросах он выражал взгляды, совпадающие с концепциями марксизма; он достаточно точно знал, что́ можно и нужно говорить публично, не важно, что́ именно ты думаешь об этом втайне, как и то, что на практике ты действуешь иначе. Ярким примером является его отношение к антисемитизму. Сталин, конечно же, знал, что антисемитизм не укладывается в марксистские концепции, поэтому он публично высказывался в этом духе. Например, он заявлял:

> «Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. […] Поэтому коммунисты как последовательные интернационалисты не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма»[182].

Но это чистое лицемерие, так как втайне Сталин никогда не оставлял своих антисемитских взглядов, наоборот: с его возрастом они даже усилились. Уже тот факт, что он объявил антисемитизм формой каннибализма, указывал, что здесь что-то не сходится, так как приравнивание к каннибализму — просто глупость. Но важнее то, что Сталин в узком кругу зачастую изрекал самые дикие антисемитские предрассудки, что доказано многочисленными свидетелями. Кроме того, он вовсе не думал строго преследовать и наказывать антисемитизм, так как он сам употреблял такие же оскорбления. Это, например, происходило в уничижительных спорах с Троцким, Каменевым и Зиновьевым, когда те в общей оппозиции выступали против Сталина[183].

Сталин позже для своих противников и критиков ввёл термин «двурушничество», но он сам всегда был настоящим двурушником, так как во многих случаях он словно действовал по-разному разными руками.

В беседе с писателем Эмилем Людвигом Сталин ответил на его вопрос, решает ли он важные вопросы сам:

> «Нет, единолично нельзя решать. Единоличные решения всегда или почти всегда — однобокие решения»[184].

В этом он, конечно, был прав, но это предназначалось лишь для публики. На практике он уже с определённого времени привык решать важнейшие вопросы в одиночку, и это позднее приняло действительно опасные масштабы, что́ вынужден был признать Маленков в уже упомянутой речи на пленуме в июле 1953 года.

В беседе с полковником Робинсом Сталин весьма скромно сказал: «Куда мне с Лениным равняться?»[185] И в этом он, конечно, был прав, но это вовсе не было его убеждением, так как он именно верил в то, что он — «Ленин сегодня», как он собственной рукой вписал в свою биографию.

Как выяснилось, мышление, культивируемое в сталинизме, вполне соответствовало очень «гибкому» отношению к принципам марксизма. Это у многих проявилось в их столь же гибкой готовности сменить теоретические взгляды, если приходили новые политические указания от вышестоящих инстанций, безо всякого критического анализа. При таком отношении, естественно, нельзя получить твёрдых убеждений, а теоретическая честность при этом неизбежно гибнет.

Ужасающе скорая теоретическая гибель КПСС, по моему мнению, была вызвана в основном связанной со сталинизмом деформацией и схематической догматизацией марксистской теории, превращённой в изуродованный «марксизм-ленинизм». Им всегда размахивали как флагом, но оригинальный марксизм не изучался глубоко и не использовался серьёзно как инструмент теоретического анализа общественной реальности для понимания и решения насущных проблем. Неспособность дать объективный и всесторонний анализ всего пути развития социалистического общества Советского Союза независимо от сталинских фальсификаций «Краткого курса» и на этой основе выработать путь для стабилизации и укрепления социализма проявилась уже в закрытом докладе Хрущёва. Она продолжилась и в полной иллюзий программе партии 1961 года, согласно которой за двадцать лет будет построена высшая фаза коммунистической формации. И даже после фиаско этой программы не было дано критического анализа и предложений, даже сам факт, что программа оказалась иллюзией, замалчивался. Неуверенные попытки развить серьёзную теоретическую концепцию социализма, произошедшие главным образом из-за давления соответствующих стремлений в ГДР, исчерпывались в основном семантическими упражнениями и утверждением, что Советский Союз, в отличие от всех других социалистических стран, уже имеет полностью работоспособный развитый социализм. Заметная часть ведущих работников КПСС была политически и идеологически уже настолько деморализована, что они встали во главе контрреволюции или просто капитулировали. Немало ведущих теоретиков и идеологов вскоре перешло на буржуазные позиции якобы классово нейтральной демократии и капиталистической рыночной экономики, а для краха социализма они не знали другого объяснения, кроме того, что речь шла об утопии.

## 4. Сталинизм как теория

### 4.1. Теоретическое образование Сталина

Важной частью сталинистской системы является система теоретической мысли, которую Сталин со временем создал для придания своей в целом скорее прагматической политике видимости теоретического обоснования и, главным образом, для приведения её в соответствие с «ленинизмом». Вообще Сталин руководствовался при этом не столько интересами развития марксистской теории, сколько относительно краткосрочными нуждами. Поэтому нельзя сказать, что сталинизм является стройной и целостной теоретической системой. Он весьма неоднороден, полон противоречивых тезисов, которые чаще всего не имеют детального теоретического обоснования и по большей части являются лишь категоричными утверждениями и формулировками либо просто лозунгами.

Основой его теоретических взглядов без сомнения является марксизм, но его знание и понимание марксистской теории имеет существенные пробелы и недостатки, несомненно связанные с его образованием. Сталин утверждал, что он уже в 16 лет стал марксистом, когда учился в семинарии. Его история учёбы в религиозной школе и в семинарии отмечена примерно десятилетними занятиями главным образом религиозной и богословской проблематикой, что неизбежно должно было привести к определённой манере мышления, которая, будучи получена в юности, не так-то просто поддаётся изменению.

Богословие и религия занимаются сверхъестественными существами, обладающими необъяснимыми свойствами, якобы недоступными для человеческого разума. Как разум может понять догму «триединства» бога, существующего одновременно в трёх лицах, из которых одно вообще является «чистым духом»? Ясно, что логика со своими строгими правилами в богословии и религии нежелательна и поэтому в учебном плане не играла существенной роли. Человеческое мышление должно привыкнуть к строгому соблюдению логических правил ещё на ранней стадии обучения. Если этого не происходит, позднее это трудно наверстать, и затем ощущаются последствия. Поэтому легко объяснимо, почему Сталин в своих работах и речах зачастую не соблюдает правил элементарной логики.

Кроме того, в богословии существуют лишь абсолютные истины, относительные там не ценятся высоко, и потому мышление знает только истину и ложь, или — или, и никогда не знает промежуточных значений или переходов. Религиозные предписания занумерованы, догмы чётко упорядочены. Именно этот категоричный и схематичный стиль мышления позже постоянно присутствует в работах и речах Сталина. Всё подразделено на «особенности» и занумеровано, а раз так, то «и не могло быть иначе», как зачастую звучит его вывод. Но при таком религиозно-богословском образовании с большой вероятностью должна была возникнуть весьма неприятная черта, а именно способность к лицемерию. Сталин, по всем рассказам одноклассников, был умным и прилежным учеником, всегда получавшим хорошие оценки. Естественно, у него наверняка должны были возникать серьёзные сомнения в истинности непонятных религиозных догм, которые, однако, нельзя было показывать и тем более говорить о них. Поэтому нужно было притворяться, что ты веришь в это, то есть лицемерить. Нельзя отрицать, что Сталин чрезвычайно развил эту способность, он был выдающимся лицемером. Троцкий отмечает в своей биографии Сталина:

> «Девятилетний период богословской учебы не мог не наложить глубокий отпечаток на его характер, на склад его мыслей, начиная с его стиля, который составляет существенную часть личности»[186].

То, что он вышел из семинарии образованным интеллигентом — этот тезис, поддерживаемый даже серьёзными историками[187], всё же очень сомнителен. В этом богословском учебном заведении нерелигиозная литература не дозволялась, в таком случае откуда могла взяться образованность? Она не сводится к знанию религиозных догм и церковной истории. Запрещённая подпольная литература, которую семинаристы читали втайне, состояла в основном из научно-популярных книг, которые, возможно, даже годились для того, чтобы поколебать веру в бога и религию. Однако та версия, которую поддерживает и Себаг-Монтефиори, что чтение книги Дарвина о происхождении видов заставило тринадцатилетнего Сталина сразу отказаться от религии и перейти к атеизму, кажется сильно преувеличенной[188]. Для этого нужно было бы понимать взгляды Дарвина лучше, чем он сам, так как Дарвин относился к атеистическим выводам из своего учения о происхождении видов, как известно, очень сдержанно и совершенно не высказывался на эту тему, потому что он крайне медленно приходил к атеистическим взглядам.

Среди запрещённых книг, ходивших в семинарии, конечно, были и некоторые произведения марксистской литературы того времени, вероятнее всего, работы Плеханова, тогда как переводы произведений Маркса и Энгельса на русский в то время были ещё мало распространены, поскольку большинство из них появилось между 1905 и 1908 годами. Утверждение, что Сталин в семинарии уже изучал «Капитал» Маркса — чистая фантазия, так как доказано, что в то время в Тифлисе не было ни одного экземпляра «Капитала», хотя он уже некоторое время существовал в нескольких русских переводах.

То же самое относится и к утверждению, что он вышел из семинарии уже «марксистом», так как для этого определённо необходимо более глубокое изучение несколько большего числа произведений Маркса и Энгельса. То, что молодой Сталин тогда понимал под «марксизмом», очень сильно несло на себе печать социальных и политических условий того времени. Это был марксизм, имевший характер

> «ограниченного и примитивного, ибо приспособленного к политическим нуждам отсталой провинциальной интеллигенции. Теоретически мало реальный сам по себе, этот марксизм оказывал интеллигенции, однако, вполне реальную услугу, воодушевляя её на борьбу с царизмом»[189].

После начала своей революционной деятельности в социал-демократической организации, Сталин читал «Искру» со статьями Ленина, в той мере, насколько она могла достигнуть Грузии, а затем главным образом ленинские работы «Что делать?» и «Шаг вперёд — два шага назад», вышедшие в 1902 и 1905 году. В своих первых статьях в грузинских газетах он в основном популяризовал взгляды Ленина, ещё с очень неровным стилем и часто с бо́льшим количеством утверждений, чем аргументов.

В своей хвалебной поделке, полной фальсификаций, «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», Берия представляет грузинскую газету «Брдзола» революционным органом, сравнимым с «Искрой». На самом же деле речь шла о маленьком издании в формате листовки, выходившем лишь небольшим тиражом и несравнимом со всероссийской «Искрой». Что касается качества статей, то нет необходимости приводить здесь примеры, так как даже статьи, опубликованные в первом томе собрания сочинений Сталина — а для него, несомненно, были отобраны и переведены самые подходящие — показывают ещё относительно низкий уровень.

Утверждение, выдвигавшееся позже главным образом Берия, что Сталин с самого начала не только принадлежал к течению большевиков, но и сразу принял на себя руководство ими и боролся против меньшевизма, более чем сомнительно в отношении того, что он сразу примкнул к большевикам, но является совершенной фантазией в отношении того, что Сталин сразу стал их руководителем. Строгое разделение двух течений в организациях РСДРП, в противоположность загранице, развивалось лишь постепенно, и в местных организациях ещё долгое время происходило сотрудничество между ними в продолжавшей быть общей партии. Несмотря на некоторые критические споры со сторонниками меньшевизма, Сталин в этом вопросе в течение долгого времени не выказывал решительной позиции. После февральской революции он не только выступал за сотрудничество между большевиками и меньшевиками, но и ещё в марте 1917 года был за «безусловное объединение» большевиков с частью меньшевиков, а именно с их интернационалистским крылом[190].

После исключения из семинарии, Сталин действовал в кавказском регионе как «профессиональный революционер», причём его участие в терактах по «экспроприации» банков, которые в то время были привычными в Грузии, было подтверждено заслуживающими доверия свидетельствами[191]. Из-за этого его жизнь тогда была чрезвычайно нестабильной и едва ли давала ему время для углублённого изучения марксизма. Не будем это рассматривать как упрёк, а лишь как констатацию факта. Частые аресты, тюрьма и ссылка также не годились для спокойного сидения за книгами. Во всяком случае, в течение самой продолжительной ссылки в Сибири во время Первой мировой войны он не воспользовался случаем добыть литературу и серьёзно заняться марксистской теорией, что подтверждалось Свердловым и Каменевым, которые были с ним в сибирской ссылке. Полное волнений и тревог время подготовки и осуществления Октябрьской революции и установления советской власти, скорее всего, тоже не давало случаев для углублённой учёбы, тем более что Сталин, кроме поста члена Политбюро, после установления советской власти отвечал одновременно за два наркомата. Во время гражданской войны даже и подумать нельзя было о такой учёбе, так как он постоянно был в разъездах на разных фронтах с поручениями Политбюро.

Поэтому будет лишь простой констатацией, если мы скажем, что Сталин занял пост генерального секретаря с большим практическим, особенно организационным опытом, главным образом касающимся многонационального состава партии и межнациональных отношений, но однако со скромным уровнем общего и марксистского образования. Он сам очень часто называл себя «практиком», и в предисловии к первому тому своих сочинений сказал прямо, что «мы, практики», не имели «достаточной теоретической подготовленности» и относились к теоретическим вопросам с «беззаботностью»[192].

Итак, нужно предполагать, что Сталин только на своём посту генерального секретаря смог несколько более серьёзно заняться марксистской теорией, и, вероятно, весьма избирательно, согласно соответствующим приоритетным практическим задачам. Это должны были быть основные проблемы переходного периода от капитализма к социализму в особо сложных условиях отсталой России. Но как мы видели, эти вопросы в течение долгого времени не были приоритетными, вместо этого Сталин вместе с Зиновьевым и Каменевым в правящем триумвирате начал долгую теоретическую и идеологическую борьбу во имя «ленинизма» против «троцкизма». Но так как на самом деле не существовало ни особой теории ленинизма, ни особой теории троцкизма, Сталин вынужден был сначала изобрести эти якобы теории — тем способом, что он из произведений Ленина и Троцкого собрал цитаты из разных периодов (или, может быть, велел своим помощникам подыскать их), чтобы из них скроить особые самостоятельные теории. Постоянные ссылки на Ленина и ленинизм стали для Сталина в этих спорах стереотипным аргументом и главным теоретическим оружием.

Из-за этого он, видимо, очень глубоко занялся произведениями Ленина. Без сомнения, позже он обладал выдающимися знаниями работ Ленина, так что он всегда имел под рукой подходящие цитаты и мог применить их. Однако он также знал, какие цитаты Ленина не следует использовать и каким работам Ленина лучше оставаться неизвестными. При этом нельзя сказать, что его зачастую весьма грубые нападки на «троцкизм» отличались теоретическим уровнем, зато они отличались ложными обвинениями и прямыми фальсификациями. На следующем этапе борьбы против троцкизма последовали споры о теории социализма в одной отдельной стране. Они были весьма обширными, но происходили главным образом на уровне чаще всего очень поверхностной интерпретации немногих ленинских цитат и категоричных утверждений, выведенных из них, в то время как десятки противоположных высказываний Ленина, с которыми Сталин без сомнения был знаком, не упоминались, замалчивались или фальсифицировались.

Но едва ли можно найти у него тщательный марксистский анализ необходимых шагов советской власти для построения социалистического общества в этой крестьянской стране. Тогдашних экономических познаний Сталина, очевидно, не было достаточно, чтобы несколько больше углубиться в этот материал. На XII съезде РКП(б) Троцкий по поручению Политбюро представил детальные тезисы об индустриализации страны как об основе социалистического развития и сделал доклад об этом. Сталин не высказался на эту тему, но тезисы о промышленности были единодушно приняты съездом. Когда вскоре в Политбюро возникли разногласия по экономической политике, Сталин также не имел собственного мнения, а после некоторого колебания присоединился к группе Бухарина, Рыкова и Томского, у которой было большинство и которая хотела в первую очередь усиленно развивать сельское хозяйство. Так взгляды этой группы о постепенном врастании крестьянства в социализм путём широкого строительства кооперативного движения в основном в сфере обращения стали на довольно долгое время «линией партии», которая, естественно, решающим образом определялась генеральным секретарём. Сталин, однако, оставил теоретическое обоснование этой политики Бухарину.

Возможно, при выборе этого пути сыграла определённую роль его враждебность к Троцкому, так как Сталин даже и не собирался основывать экономическую политику на единогласно принятых XII съездом тезисах об индустриализации как главном пути движения к социализму. Он проигнорировал решение съезда и объявил намерения Троцкого «сверхиндустриализацией». Поскольку он решил взять курс на преимущественное развитие сельского хозяйства, Бухарин в результате этого стал главным идеологом, поставлявшим аргументы против к тому времени уже объединившейся оппозиции Троцкого, Зиновьева и Каменева, видевшей индустриализацию страны решающим путём для укрепления союза с середняками и сельской беднотой на экономической основе общих интересов и в то же время для ослабления капиталистических элементов в деревне и в городе. Только когда выяснилось, что оппортунистический «кооперативный путь» не принёс ожидавшихся результатов, а потерпел крах, Сталин сделал резкий поворот к ускоренной индустриализации и к насильственно навязанной коллективизации сельского хозяйства, но при этом не дал ни критического анализа прежней партийной линии, ни логического объяснения внезапной смене курса.

Его чисто прагматическое или, точнее говоря, утилитарное отношение к марксистской теории проявилось, когда он внезапно объявил прежний курс «правым уклоном» и возложил ответственность за это на Бухарина, Рыкова и Томского, несмотря на то, что он как генеральный секретарь нёс главную ответственность за «линию партии». В необходимости серьёзных корректив прежнего курса к тому времени убедилось большинство членов Политбюро. Бухарин, Рыков и Томский считали так же и выработали предложения, которые они представили Политбюро. Но Сталин проигнорировал их, стремясь идти другим путём, более соответствовавшим его натуре и его намерениям.

Поскольку он обладал лишь слабыми познаниями в экономической теории, он не видел экономических путей и средств для преодоления кризиса нэпа, поэтому он хотел использовать насильственные средства. Уже во время своей инспекционной поездки в Сибирь он начал применять их, и, очевидно, он намеревался идти по этому пути, так как видел в нём возможность построить своё единоличное правление, к которому он стремился, и освободиться от последних членов ленинского Политбюро.

Поэтому он сразу стал использовать в дебатах очень личный тон против Бухарина и Рыкова. Орджоникидзе был очень обеспокоен этим и написал уже упоминавшееся выше письмо Рыкову, в котором предупреждал об опасности конфликта между Сталиным и Бухариным и требовал сделать всё, чтобы помирить их.

Но помирить их было невозможно, так как Сталин не хотел этого и к тому же преследовал другие цели; чтобы достигнуть их, он начал нападать на Бухарина, дискредитировать его интригами и представлять его раскольником Политбюро, в то время как он сам выступал защитником «единства» Политбюро. Не было дано подробного объяснения нового пути ускоренной индустриализации и срочной принудительной коллективизации в соответствии с теорией научного социализма. Внезапно объявленная им мудрость, что Россия на сто лет отстаёт от развитых капиталистических стран, не была новостью, однако планы ликвидировать этот разрыв за десять лет были нереальной иллюзией, которая не вытекала ни из какого анализа объективных возможностей, а была лишь проявлением субъективистского волюнтаризма.

В выступлениях Сталина того времени нельзя найти серьёзных исследований и размышлений о том, каким могло бы быть социалистическое общество в конкретных условиях Советского Союза и его капиталистического окружения, каким основным критериям в отношении уровня развития производительных сил, производительности труда, культуры, просвещения, условий жизни и благосостояния оно должно удовлетворять. И, как ни странно, он также не приводил цитаты из Ленина, которые всё же могли бы дать хотя бы какую-нибудь информацию, хотя обычно он сыпал ленинскими цитатами. Однако и раньше, в споре с Троцким на заседании Исполкома Коминтерна, в ответ на его аргумент, что Советскому Союзу, изолированному от мирового рынка и от международного экономического разделения труда, вероятно, понадобилось бы пятьдесят лет, чтобы достичь высокого уровня производительности труда, необходимого для полного социалистического общества, Сталин утверждал, что этого можно достичь за десять лет.

А теперь он уже во время второй пятилетки заявил, что социализм на девять десятых уже построен и что даже классы практически уничтожены. Вскоре после того он объявил победу социалистического общества и сформулировал в качестве насущной задачи постепенный переход к коммунизму, что было зафиксировано в новой конституции СССР и повторено в «Кратком курсе истории ВКП(б)», но и там без достаточного теоретического обоснования. Однако тезис, что и коммунистическое общество можно построить в одной отдельной стране, является теоретическим вопросом, содержащим даже больше подводных камней, чем вопрос о социализме в одной стране.

Несмотря на огромные успехи и прогресс Советского Союза, достигнутый на тот момент уровень развития, если оценивать его реалистично, можно было рассматривать в лучшем случае как фундамент и каркас социалистического общества. Поскольку не было проведено теоретического анализа реального состояния развития общества, в результате наряду с существовавшей на практике моделью социализма возникла очень урезанная, упрощённая и ограниченная идея социализма, полностью игнорировавшая важные и необходимые взгляды, поэтому в ней по большей части было выхолощено гуманистическое содержание и гуманистический характер социалистического общества, что было ещё чрезвычайно обострено существованием и воздействием сталинистской системы власти.

Конечно, не случайно, что слов гуманизм и гуманистический в произведениях и словарном запасе Сталина нет. Если посмотреть на теоретическую карьеру Сталина в её историческом развитии в контексте политических решений и рассмотреть, какими темами и аспектами марксизма он более детально занимался и как он применял теоретические познания научного социализма к особым русским условиям, то найдётся лишь немного указаний, позволяющих сделать вывод о глубоком знании и владении теорией марксизма, не говоря уж о творческом развитии, которое мы находим, например, у Ленина.

### 4.2. О теоретических работах Сталина

Хотя в апогее культа личности Сталин представлялся не только «гениальным теоретиком марксизма-ленинизма», но и помещался как четвёртый классик на один уровень с Марксом, Энгельсом и Лениным, весьма трудно найти, что́ именно из произведений и речей, собранных в его сочинениях, можно считать в строгом смысле теоретическими работами. Статьи, в которых он лишь популяризировал основные тезисы «Искры», нельзя к таковым причислить.

Серия статей «Анархизм или социализм», опубликованная в грузинских газетах в 1906 году, конечно, претендует на теоретическую работу, но по своему уровню соответствует этому лишь условно. Она выходила на грузинском языке и лишь после 1945 года была переведена на русский для издания собрания сочинений Сталина и опубликована в первом томе. Сталин в ней обсуждает взгляды некоторых грузинских сторонников анархиста Кропоткина и пытается подвести под это философскую базу научного социализма. Это он называет «диалектическим материализмом», что вызывает удивление, так как это понятие не было привычным в тогдашней марксистской литературе, за исключением произведений Плеханова.

Сталин в своих статьях ссылается на «Анти-Дюринг» Энгельса, на его же работу «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» и на некоторые произведения Маркса, например, «К критике политической экономии», «Критику Готской программы» и на короткие произведения, существовавшие тогда на русском лишь частично. Но Маркс и Энгельс ни в этих, ни в других своих работах никогда не называли свои философские взгляды «диалектическим материализмом».

Поскольку Сталин не знал немецкого, он, вероятно, взял цитаты и ссылки из философских работ Плеханова, которые он, однако, как ни странно, не упоминает. Это удивительно ещё и потому, что Плеханов тогда был единственным марксистским теоретиком, который использовал созданное первоначально Иосифом Дицгеном понятие «диалектический материализм» и ввёл его в марксистскую терминологию, где оно позже укоренилось благодаря в первую очередь ленинскому «Материализму и эмпириокритицизму».

И понятие «монизм», которое также использует Сталин, не было привычно в марксистской литературе того времени, однако оно использовалось Плехановым, назвавшим свою работу об историческом материализме «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», так как он хотел избежать слова «материалистический» в заголовке. Однако при практике фальсификаций, ставшей позднее привычной в сталинизме, нельзя исключать, что обработчики сталинских сочинений при переводе и подготовке к печати «Анархизма или социализма» для первого тома в этом отношении немного «улучшили» текст, поэтому некоторые цитаты Маркса и Энгельса и соответствующие ссылки вошли в него именно таким образом. (Чтобы выяснить это, нужно было бы сравнить грузинские оригиналы статей в «Брдзола» с русским переводом первого тома собрания сочинений). Но ещё более удивителен тот факт, что Сталин в своей работе никак не упоминает, что в русской литературе уже существовало глубокое критическое обсуждение анархизма, а именно — работа Плеханова «Социализм и анархизм», вышедшая в 1894 году. Не могло быть, чтобы он не был знаком с ней, почему же он тогда умолчал о ней? Возможно, потому, что она была важнейшим источником его собственной эпигонской работы?

После поражения революции 1905 года влияние марксизма ослабло и по большей части уступило место анархистским взглядам, что было особенно заметно в кавказском регионе. Как писал Троцкий, анархизм на Кавказе попал в наилучшие условия, чем где-либо ещё в России.

> «Приняв участие в защите атакуемых позиций марксизма, Коба написал на грузинском языке серию газетных статей на тему: „Анархизм и социализм“. Эти статьи, свидетельствующие о лучших намерениях автора, не поддаются изложению, потому что сами являются изложением чужих работ. Их трудно также и цитировать, так как общая серая окраска затрудняет выбор сколько-нибудь индивидуальных формулировок. Достаточно сказать, что эта работа никогда не переиздавалась»[193].

Однако в последнем пункте будущее опровергло Троцкого: она всё-таки была переиздана в первом томе сочинений Сталина.

Эта работа Сталина достаточно ясно показывает его тогдашний уровень знаний марксистской теории, а также уровень его общего образования. И то и другое находится ещё на очевидно элементарном уровне, и потому он не только высказывает большое количество поверхностных и не подкреплённых суждений о научных и философских вопросах, но и уже демонстрирует своё догматически-схематическое мышление, характеризующееся прежде всего торопливыми выводами непосредственно политических взглядов, способов поведения и шагов из общих философских принципов и тезисов.

Когда Сталин пишет: «Ясно, что пролетарский социализм является прямым выводом из диалектического материализма»[194], уже видно в общей форме то, что позже очень часто можно найти в его работе «О диалектическом и историческом материализме». Вообще в его чрезвычайно упрощённых представлениях о диалектике и материализме уже находятся прототипы многих позднейших схематических формулировок этой работы, например, разделение диалектики как метода и материализма как теории, причём совершенно теряется то, что марксистская диалектика также является материалистической теорией, а марксистский материализм также обладает большой методической важностью. То, что Сталин преподносит как первый урок для малообразованных рабочих, в основном является смесью из упрощённых научно-популярных знаний и абстрактных философских тезисов. В том, чтобы подвести этих рабочих к основным идеям марксизма, они, видимо, выполняют своё предназначение, но для теоретической работы у них слишком много недостатков.

Например, он пытается объяснить читателям марксистскую диалектику так:

> «Что такое диалектический метод? Говорят, что общественная жизнь находится в состоянии непрестанного движения и развития, и это верно: жизнь нельзя считать чем-то неизменным и застывшим, она никогда не останавливается на одном уровне, она находится в вечном движении, в вечном процессе разрушения и созидания. Поэтому в жизни всегда существует новое и старое, растущее и умирающее, революционное и контрреволюционное. Диалектический метод говорит, что жизнь нужно рассматривать именно такой, какова она в действительности. Мы видели, что жизнь находится в непрестанном движении, следовательно, мы должны рассматривать жизнь в ее движении и ставить вопрос: куда идёт жизнь? Мы видели, что жизнь представляет картину постоянного разрушения и созидания, следовательно, наша обязанность — рассматривать жизнь в её разрушении и созидании и ставить вопрос: что разрушается и что созидается в жизни?»[195]

Из этого очень поверхностного и очень абстрактного тезиса Сталин теперь пытается сразу вывести непосредственно практическое применение для политической борьбы. Оно звучит так:

> «То, что в жизни рождается и изо дня в день растёт, — неодолимо, остановить его движение вперёд невозможно. То есть, если, например, в жизни рождается пролетариат как класс и он изо дня в день растёт, то как бы слаб и малочислен ни был он сегодня, в конце концов он всё же победит. Почему? Потому, что он растёт, усиливается и идёт вперёд. Наоборот, то, что в жизни стареет и идёт к могиле, неизбежно должно потерпеть поражение, хотя бы оно сегодня представляло из себя богатырскую силу. То есть, если, например, буржуазия постепенно теряет почву под ногами и с каждым днём идёт вспять, то как бы сильна и многочисленна ни была она сегодня, в конце концов она всё же потерпит поражение. Почему? Да потому, что она как класс разлагается, слабеет, стареет и становится лишним грузом в жизни»[196].

Объяснение философского материализма тоже следует этой простой схеме:

> «Что такое материалистическая теория? Всё в мире изменяется, всё в жизни развивается, но как происходит это изменение и в каком виде совершается это развитие? Мы знаем, например, что земля некогда представляла раскалённую огненную массу, затем она постепенно остыла, затем возникли растения и животные, за развитием животного мира последовало появление определённого рода обезьян, и потом за всем этим последовало появление человека. Так происходило в общем развитие природы»[197].

Так же просто, как и развитие природы, Сталин видит и историю человеческого общества:

> «Знаем также и то, что и общественная жизнь также не стояла на одном месте. Было время, когда люди жили на первобытно-коммунистических началах; в то время они поддерживали свое существование первобытной охотой, они бродили по лесам и так добывали себе пищу. Наступило время, когда первобытный коммунизм сменился матриархатом, — в это время люди удовлетворяли свои потребности преимущественно посредством первобытного земледелия. Затем матриархат сменился патриархатом, когда люди поддерживали своё существование преимущественно скотоводством. Затем патриархат сменился рабовладельческим строем, — тогда люди поддерживали своё существование сравнительно более развитым земледелием. За рабовладельческим строем последовало крепостничество, а потом за всем этим последовал буржуазный строй. Так происходило в общем развитие общественной жизни»[198].

Эти идеи о последовательности экономических общественных формаций в истории человечества происходили, конечно, не из предисловия работы Маркса «К критике политической экономии», которую Сталин в своей статье тоже цитирует, а из тогдашних научно-популярных источников. Если бы он знал цитированное произведение Маркса, тогда он, конечно, не пришёл бы к такой последовательности общественных формаций.

Многие упрощения основываются также на недостаточном учёте качественного различия между процессами развития в природе и в обществе, так что и общественные события появляются отчасти как необходимые, не зависящие от желаний и деятельности людей, то есть общественной активности, от понимания и практики людей. Это особенно проявляется в сталинском объяснении перехода от капитализма к социализму. Объяснив, что развитие современных производительных сил всё более приводит к обобществлению производства, в то время как присвоение продуктов остаётся частным, он приходит к такому выводу:

> «Ясно, что здесь процесс производства принял общественный, коллективистический характер. И так как общественному характеру производства не соответствует частный характер присвоения, так как современный коллективистический труд неизбежно должен привести к коллективной собственности, то само собой ясно, что социалистический строй с такой же неизбежностью последует за капитализмом, как за ночью следует день. Так обосновывает история неизбежность пролетарского социализма Маркса»[199].

Необходимо заметить, что работу Сталина «Анархизм или социализм» нужно расценивать скорее как свидетельство того, что он всерьёз начал заниматься теорией марксизма. Но при этом ещё речь идёт не о теоретической работе, а об элементарном ученичестве. Тем не менее Сталин хочет сразу использовать полученные знания в идеологическом споре с тогдашними анархистами, популяризируя их. Однако нельзя не заметить, что эти попытки во многих отношениях ещё слишком поверхностны и схематичны.

Типичная черта сталинского мышления, уже проявившаяся как в этой работе, так и в других статьях — это способ критики оппонентов. Она происходит чаще всего в претенциозной манере, свысока, с позиции знающего больше, и очень часто отличается не столько качеством аргументов, сколько грубостью выражений, среди которых нередки банальные ругательства. Покажем эту небрежность на примере: Сталин в своей статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос?» хочет раскритиковать идеи националистически настроенных грузин о «национальном духе и его свойствах» как необоснованные, и это происходит так:

> «Но что такое этот „национальный дух и его свойства“? Наука устами диалектического материализма давно доказала, что никакого „национального духа“ не существует и существовать не может. Опроверг ли кто-нибудь этот взгляд диалектического материализма? История говорит нам, что никто не опроверг. Следовательно, мы обязаны согласиться с указанным взглядом науки, обязаны вместе с наукой повторить, что никакого „национального духа“ не существует и существовать не может. И если это так, если никакого „национального духа“ не существует, — то само собой ясно, что всякая защита того, что не существует, является логической глупостью, которая неизбежно повлечёт за собой соответствующие исторические (нежелательные) последствия. Говорить о таких „философских“ глупостях к лицу разве только „Сакартвело“ — „органу революционной партии грузинских социал-федералистов“»[200].

Цитата говорит сама за себя, нет нужды комментировать и тем более критически разбирать её. Конечно, со временем растут и знания Сталина, так же как и его теоретические способности, среди которых занимала совершенно особое место его способность в полемических спорах впечатлять своими схематическими упрощениями и постоянно повторяемыми категоричными утверждениями и таким образом быть относительно убедительным, особенно когда он обладал реальной властью.

Теоретические работы Сталина имеет наибольший смысл не располагать по хронологии, а группировать по темам, которыми он более детально занимался. Поскольку он писал схожие по теме работы в разное время, хронологический порядок разбил бы рассмотрение этих групп, что лишь затруднило бы понимание. Поэтому их объединение по темам предпочтительнее, хотя, естественно, в то же время и несколько произвольно.

### 4.3. Создание ленинизма

Ленинизм в определённом смысле является центральной осью всех теоретических высказываний Сталина, так как он служил ему главным образом основой для легитимации своих притязаний быть хранителем и продолжателем ленинского наследия, а точнее — не одним из многих, а единственным, имеющим право, присвоившим себе право знать единственно верное толкование взглядов Ленина и продолжать его наследие сначала как «достойный ученик», затем как «лучший ленинец» и наконец как «Ленин сегодня». Ссылки на Ленина и на ленинизм, толкование ленинских цитат из всех периодов, часто полностью вырванных из исторического контекста и из конкретных обстоятельств и возведённых в абсолютные догмы, — это было его сильнейшим оружием во всех спорах с оппонентами. Вердикт, что ты — противник Ленина и ленинизма, постепенно стал равносилен утверждению, что ты — враг партии, и влёк за собой соответствующие последствия.

Хотя Сталин после смерти Ленина энергично претендовал на ленинское наследие, что проявилось уже в его странной речи на похоронах, он имел проблемы с предъявлением своих притязаний. В этом было в основном два затруднения: во-первых, ближайшими сотрудниками Ленина в годы эмиграции, к тому же считавшими себя его прямыми учениками, были Зиновьев и Каменев. Они без сомнения имели и более близкие личные отношения с Лениным, который хоть и нуждался в Сталине для партийной работы и ценил его энергию и организационные способности, но не поддерживал личных отношений с ним, несмотря на то, что позднее внушалось, будто между ними была личная дружба. А во-вторых, до тех пор просто не существовало особой теории ленинизма, так как Ленин был и всегда считал себя последовательным марксистом, который никогда не вздумал бы считать свои теоретические работы по разным проблемам марксизма равными по рангу с марксизмом в целом или, с помощью дефиса рядом с ним, равноценной частью единой теории. Ленин без сомнения совершенно решительно противостоял бы таким попыткам, так же как он не потерпел бы ни культа своей личности, начавшегося после его смерти, ни бальзамирования своего тела, ни строительства публичного мавзолея.

Хотя вдова Ленина, Н. Крупская, решительно возражала против этих проектов, совершенно точно зная, что они противоречат воле Ленина, она не смогла им воспрепятствовать. За это также несут часть ответственности Зиновьев и Каменев, так как и они хотели укрепить свои позиции внутри руководства ссылками на Ленина, считая, что они больше Сталина имеют право и подходят для сохранения ленинского наследия, тем более что Каменев был официально назначен хранителем литературного наследия Ленина. Объединившиеся в триумвират для общей борьбы против Троцкого Сталин, Зиновьев и Каменев имели общий интерес вывести из произведений Ленина теорию ленинизма. Так возникла настоящая конкуренция за теоретическое наследие Ленина, причём Зиновьев и Каменев сначала были в выигрышном положении, поскольку они были не только ближе к Ленину, но и теоретически более подкованы, чем Сталин. Но поскольку общим стремлением «тройки» было в первую очередь снизить влияние Троцкого и удалить его от руководящей верхушки, цель построить теорию ленинизма связалась с борьбой против Троцкого, лишь после апреля 1917 года окончательно присоединившегося к большевикам. Это было тем проще, что Троцкий в предыдущие годы защищал и взгляды, не совпадавшие со взглядами Ленина.

Поскольку после раскола РСДРП на II съезде в 1903 году на большевиков и меньшевиков между Лениным и Троцким часто происходили бурные споры, было не слишком трудно из работ Троцкого с помощью умелого подбора цитат как бы по аналогии с ленинизмом построить и теорию троцкизма, якобы враждебную ленинизму. Это облегчалось тем фактом, что оба понятия, ленинизм и троцкизм, в русском рабочем движении уже существовали как названия политических течений внутри партии, которая до 1912 года была организационно единой. Раскол партии на фракции привёл к возникновению двух течений — большевизма и меньшевизма, в то время как Троцкий, принадлежавший к меньшевикам лишь короткое время, вскоре отошёл от них и с тех пор не принадлежал ни к одной из этих двух фракций, а занимал центристскую позицию, стремясь объединить обе фракции.

Поскольку Ленин был признанным теоретическим и политическим лидером большевиков, их часто называли ленинцами, откуда и пошло понятие «ленинизм», так что большевизм и ленинизм были равносильными названиями этой фракции и её политических позиций. Для Ленина всегда было несомненно, что теоретическое и политическое мышление, так же как и практическая политика партии, основывались на принципах и фундаментальных положениях марксизма, и что большевизм не нуждается в другой теории, кроме марксистской. Троцкий всегда видел это так же, как и Ленин. Например, он писал в 1937 году в статье «Сталинизм и большевизм»:

> «Большевистская партия могла проделать столь грандиозную „практическую“ работу только потому, что каждый свой шаг она освещала светом теории. Большевизм не создал её: она дана была марксизмом»[201].

При внимательном взгляде становится ясно, что и фракция меньшевиков основывалась на теории марксизма, так как разногласия между двумя фракциями поначалу были лишь по организационной структуре партии и формулировкам устава, а не по принципиальным теоретическим вопросам. Во всяком случае, трудно предположить, что Ленин трактовал политический раскол на две фракции так, будто меньшевики и их теоретики Мартов и Плеханов ушли от марксизма. Спор между ними шёл скорее о необходимых политических выводах из теории и о верной марксистской оценке политической ситуации и классовых сил, действующих в русской революции. Понятие «троцкизм» изначально возникло, напротив, во время русской революции 1905 года, когда Троцкий был председателем Петербургского Совета и после своего ареста привлёк внимание своими революционными речами на трибунале в защиту революции. По воспоминаниям Троцкого, это понятие придумал буржуазный политик Милюков (он позже стал министром кадетов во Временном правительстве после февральской революции). Это понятие, таким образом, сначала вообще не относилось к течениям в РСДРП и лишь потом стало использоваться большевиками для названия центристской позиции Троцкого и его сторонников вне обоих фракций.

После того как Троцкий со своими сторонниками в июле-августе 1917 года был принят в партию большевиков, понятие троцкизма больше не играло роли и не использовалось, поскольку к тому времени потеряло всякий смысл. Теперь же оно было вновь использовано членами «тройки» для создания возможности дискредитировать Троцкого. Когда Сталин, Зиновьев и Каменев начали постоянно повторять свои обвинения в том, что Троцкий хочет подменить ленинизм троцкизмом, тот заявил, «что для выдвигания призрака „троцкизма“, как партийной опасности, оснований нет», саркастически заметив далее:

> «Я вынужден, однако, заранее признать, что можно, при желании, получить любые выводы по части подмены ленинизма троцкизмом, если пользоваться безразборчиво цитатами, относящимися к разным периодам на протяжении двух десятков лет, произвольно комбинируя эти цитаты, и особенно, если приписывать мне то, что я вообще никогда не говорил»[202].

Итак, поскольку Сталин в своём стремлении выступать единственным хранителем ленинского наследия был поначалу в невыгодном положении, он торопился публично заявить свои притязания. С этой целью в апреле и мае 1924 года он выступил с лекциями в университете имени Свердлова на тему «Об основах ленинизма», которые были опубликованы в «Правде» как серия статей, а затем в виде брошюры. В некоторых вступительных замечаниях Сталин сначала пояснил, что под ленинизмом подразумевается то особенное и новое в трудах Ленина, что обогащает и развивает марксизм. Затем он определил ленинизм следующими словами:

> «Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности»[203].

Он также добавил пояснение, что деятельность Маркса и Энгельса пришлась на дореволюционный период капитализма, в то время как Ленин действовал в период империализма и пролетарских революций, когда пролетарская революция уже победила в одной стране. Из этого он заключил: «Вот почему ленинизм является дальнейшим развитием марксизма»[204].

Это «вот почему», однако, очень слабо обосновано, так как тот факт, что Ленин действовал в другую эпоху, чем Маркс и Энгельс, вовсе не может служить аргументом того, что ленинизм является дальнейшим развитием марксизма в новую теорию. Если для этого было бы достаточно лишь временно́й дистанции, мы бы имели множество «развитий» с соответствующими теориями. Несмотря на свой категоричный характер, определения Сталина плохо аргументированы, очень противоречивы и не очевидны ни с теоретической, ни с логической точки зрения.

Основная ошибка всего построения состоит в смешении политического течения с теорией, которое допускает Сталин. Большевизм, который иногда назывался ленинизмом, как известно, был политическим течением, возникшим на основе теории марксизма, и потому был не самостоятельной теорией, а в основном практическим применением марксистской теории в особых условиях России. Об этом Ленин высказался очень ясно, написав:

> «Большевизм существует, как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года. Только история большевизма за весь период его существования может удовлетворительно объяснить, почему он мог выработать и удержать при самых трудных условиях железную дисциплину, необходимую для победы пролетариата»[205].

Ещё более ясно Ленин продолжает:

> «С одной стороны, большевизм возник в 1903 году на самой прочной базе теории марксизма. А правильность этой — и только этой — революционной теории доказал не только всемирный опыт всего XIX века [...]»[206].

Основываясь на этом, Сталин тоже неоднократно повторял, что большевизм и ленинизм — это одно и то же. «Большевизм и ленинизм — едино суть. Это два наименования одного и того же предмета»[207], сказал он в своей речи «Троцкизм или ленинизм». Но не учитывая того, что теория — это нечто отличное от политического течения или партии, Сталин заявил в своей речи:

> «Ленинизм есть цельная теория, возникшая в 1903 году, прошедшая испытания трёх революций и шествующая теперь вперёд как боевое знамя всемирного пролетариата»[208].

В этом он опирался на формулировку Ленина, но недопустимым образом изменил её смысл, просто превратив политическое течение в цельную теорию, и, кроме того, сделав из этой формулировки преувеличенный агитационный лозунг. Это логическое quid pro quo[209] также позволило ему превратить центристское политическое течение Троцкого, существовавшее в течение некоторого времени в РСДРП, в теорию троцкизма, служившую как бы противоположностью ленинизма. Кстати, небрежное использование как марксистской терминологии, так и логики присутствует во многих теоретических высказываниях Сталина.

В своих лекциях он выбрал из всей теоретической и практической деятельности Ленина несколько важных пунктов, причём чаще всего начиная с ряда цитат, но из их объяснения нельзя было вывести «марксизм эпохи империализма и пролетарской революции», несмотря на то, что воззрения Ленина, несомненно, важны и нередко относятся не только к русским условиям, но и имеют международное значение. Все эти вопросы в связи с таким утверждением Сталина, носящим преимущественно характер определения, остались совершенно не прояснёнными. Если ленинизм — это теория марксизма эпохи империализма, в каком отношении он тогда состоит с прежним марксизмом? Его основные положения в новой эпохе уже не действуют или же они входят в новый более широкий марксизм, который теперь называется «ленинизмом»? Если положения ленинизма как марксизма новой эпохи должны быть универсально верны, то это совершенно не соответствует определению Сталина, что он «точнее» есть теория и тактика диктатуры пролетариата. Это полная путаница, так как теория диктатуры пролетариата — лишь очень малая часть всей теории марксизма. А что такое «тактика» диктатуры пролетариата, это ещё нужно выяснить, причём она в свою очередь не может быть универсальной, так как диктатура пролетариата в особой форме советов существовала лишь в России и так как вовсе не обязательно, что эта форма могла стать всеобщей. Сталин просто перескочил через эти противоречия, проблемы и логические нелепости, возможно, он даже не осознавал, что в его взглядах царит теоретическая путаница, так как его стремление создать теорию ленинизма превосходило его теоретические способности.

Есть довольно достоверные указания на то, что эта путаница в лекциях Сталина происходит из рукописи Ф. А. Ксенофонтова, пославшего её ему для оценки. После смерти Ленина Сталин хотел как можно раньше выступить публично как хранитель и продолжатель теоретического наследия Ленина, и при этом опередить Зиновьева и Каменева, которые тоже своими публикациями и лекциями о ленинизме начали показывать свои притязания. Но Сталин не был теоретиком и был хуже подготовлен к этому, чем Зиновьев и Каменев. Поэтому он, видимо, использовал рукопись Ксенофонтова «Учение Ленина о революции» для своей лекции. Ксенофонтов писал, что ленинизм — это

> «наука о революционной политике рабочего класса в условиях империализма, т. е. теория и тактика пролетарской революции»[210].

Сталин позаимствовал это столь же сомнительное высказывание, переформулировал его и связал со своим собственным изобретением, что ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. И в других своих высказываниях он опирался на рукопись книги Ксенофонтова. Но книга смогла выйти только в 1925 году, хотя Ксенофонтов написал её ещё в октябре-ноябре 1923 года. «Сравнительно поздний срок выхода её объясняется тем, что рукопись была первоначально на просмотре у тов. М. Н. Лядова, а потом на окончательном просмотре у тов. И. Сталина (апрель — июнь)», писал он в предисловии[211].

Рой Медведев сообщает, что Сталин поблагодарил Ксенофонтова в личном письме в июле 1924 года за поддержку в работе над «основами ленинизма». Но когда Ксенофонтов в конце 1926 года просил Сталина разрешить ему процитировать это письмо, тот отказал в очень грубой форме. Он ответил ему в письме, в котором в заключение говорилось:

> «Кроме того советую раз навсегда распроститься с привычкой торопливого печения книжек по ленинизму. Это не годится»[212].

Этот совет можно было понимать как угрозу, так как Сталин не хотел терпеть конкурентов, которые могли угрожать его притязаниям быть единственным хранителем и продолжателем ленинского наследия.

Ксенофонтов в 1937 году был арестован и умер во время допросов.

То, что Сталин в своих остальных лекциях преподносит как основы ленинизма, в некоторых частях также базируется на рукописи Ксенофонтова, что показывает точное сравнение текста, проведённое Медведевым. В разделе, который рассматривает метод ленинизма, можно было бы ожидать, что в фокусе будут мысли Ленина о диалектическом методе и его практическом применении, так как именно в это Ленин внёс серьёзный вклад, ставший обогащением марксистской философии. Но вместо этого Сталин исходит из якобы «метода работы» II Интернационала, который, по его словам, совершенно не годится для борьбы в эпоху империализма, для чего нужно выковать «оружие нового рода».

Как известно, II Интернационал был лишь рыхлым объединением социалистических и социал-демократических партий, а не сплочённой организацией с центральным руководством, так что совершенно не имеет смысла говорить о «методе работы II Интернационала». Но по Сталину это была обстановка, в которой «родился и выковался метод ленинизма». Сталин писал:

> «К чему сводятся требования этого метода? Во-первых, к проверке теоретических догм II Интернационала в огне революционной борьбы масс, в огне живой практики, т. е. к восстановлению нарушенного единства между теорией и практикой, к ликвидации разрыва между ними, ибо только так можно создать действительно пролетарскую партию, вооружённую революционной теорией. Во-вторых, к проверке политики партий II Интернационала не по их лозунгам и резолюциям (которым нельзя верить), а по их делам, по их действиям, ибо только так можно завоевать и заслужить доверие пролетарских масс. В-третьих, к перестройке всей партийной работы на новый революционный лад в духе воспитания и подготовки масс к революционной борьбе, ибо только так можно подготовить массы к пролетарской революции. В-четвёртых, к самокритике пролетарских партий, к обучению и воспитанию их на собственных ошибках, ибо только так можно воспитать действительные кадры и действительных лидеров партии. Таковы основа и сущность метода ленинизма»[213].

Это, однако, довольно странная трактовка материалистического диалектического метода, который Ленин в своих работах не только очень эффективно применял, но и во многих отношениях обогатил. То, что Сталин описывает вместо него — это важные пункты для критической оценки теоретического и практического состояния, деятельности и политики партий II Интернационала и указания для революционных партий, которые должны научиться вести пролетариат на революционную борьбу. Когда он заканчивает эту часть своих лекций фразой «Таковы, в общем, характерные черты метода ленинизма», то можно лишь констатировать, что он вообще не коснулся сформулированной темы.

Но это, вероятно, было следствием его безосновательной концепции особой теории ленинизма, поскольку она, так же как и особый метод, не существует. Ленин — последовательный и творческий марксист, и потому его теория — марксизм, а его метод — материалистическая диалектика, а не путаница из «требований», выведенных из критики II Интернационала. Такая же путаница ярко проявляется и в части сталинских лекций, посвященных теме «теории».

Здесь путаница и отсутствие теоретического содержания очевидны. Сталин хочет представить основы теории ленинизма, но если бы такая теория действительно существовала, он должен был бы точно определить, какие части марксистской теории Ленин — исходя из основ, уже созданных Марксом и Энгельсом — обогатил и развил важными новыми положениями так, чтобы из этого возникла по крайней мере более широкая теория. Но ничего такого не происходит; то, что он представляет, это лишь три обсуждения, не связанные между собой. В первом речь идёт о значении теории для революционного движения, то есть он вовсе не касается настоящей темы, второе критикует так называемую теорию стихийности, согласно которой стихийное рабочее движение может автоматически приобрести социалистическое сознание и его не должны вносить в него наука и её представители. Ленин подробно рассмотрел этот вопрос в «Что делать?», но это не было открытием, так как он при этом опирался в основном на соответствующие тексты Каутского, который уже детально высказывался об этой проблеме. Только часть о теории пролетарской революции могла бы дать случай более точно изучить, какие новые и развивающие положения Ленин добавил к марксову пониманию пролетарской революции и тем обогатил и развил его. Но этого Сталин не делает или по крайней мере делает это лишь намёком, когда он говорит о перерастании буржуазно-демократической в социалистическую революцию.

Эта идея была выражена, как известно, Марксом ещё в 1850 году в том виде, что нужно сделать революцию как можно более непрерывной («перманентной»), до тех пор, пока власть не перейдёт в руки пролетариата. Эта идея в 1904 году была использована и Троцким и применена им к русской революции. Ленин также неоднократно использовал эту идею, сначала не детализируя, а позднее более конкретно разработав её для перехода буржуазно-демократической февральской революции в социалистическую Октябрьскую революцию в России.

Но вместо того, чтобы тщательно исследовать эту проблему, Сталин и здесь ограничивается лишь констатацией и, кроме того, не может удержаться от фальсификации концепции Троцкого о «перманентной революции», утверждая, что тот полностью игнорировал крестьянство и хотел начать революцию прямо с власти пролетариата, то есть просто перескочить буржуазно-демократическую революцию (необоснованное и к тому же совершенно нелогичное обвинение, которое, кстати, к сожалению, в течение некоторого времени довольно некритически использовалось Лениным, что позднее позволило Сталину цитировать его как главного свидетеля). Действительно важный вклад в марксизм, который Ленин внёс новой теорией империализма, был для Сталина настолько неважным, что он даже не упомянул его.

В своей лекции Сталин тогда ещё защищал тот взгляд, что пролетариат в одной отдельной стране хоть и может завоевать политическую власть и установить диктатуру пролетариата, но для построения социалистического общества необходимо содействие рабочего класса многих стран. Эта версия была и в первом издании опубликованных лекций. Но вскоре после того он изменил своё мнение и теперь стал утверждать, что ещё Ленин развил тезис о том, что не только победа социалистической революции возможна в одной отдельной стране, но и что пролетариат, обладающий властью в этой стране, один «может и должен полностью построить социалистическое общество». Это, однако, не соответствует фактам, о чём ниже нам ещё нужно будет поговорить. Таким образом, и эта часть о теории не даёт ничего в отношении содержания теории ленинизма. Мы сэкономим здесь место и не будем писать об остальных разделах, так как в них тоже лишь поверхностно затрагиваются весьма произвольно выбранные проблемы в творчестве Ленина, которые все вместе не составляют теорию ленинизма. А вместо этого Сталин в конце даёт своему представленному в начале определению ленинизма несколько странное дополнение:

> «Соединение русского революционного размаха с американской деловитостью — в этом суть ленинизма в партийной и государственной работе»[214].

Вообще его высказывания создают впечатление недостаточной продуманности, они совершенно очевидно страдают отсутствием логической последовательности и аргументированного обоснования, они склонны к абсолютизации и кроме того показывают схематизм, характерный для его мышления.

Но тем временем Зиновьев также работал, чтобы представить свои претензии на ленинское наследство. Он написал объёмистую книгу под названием «Ленинизм», которая появилась в сентябре 1925 года. Пока Сталин в триумвирате вместе с Зиновьевым и Каменевым боролся за отстранение Троцкого от руководства, эта теоретическая и идеологическая конкуренция ещё происходила в относительно мирных формах. Но когда фракционный альянс между ними разрушился, поскольку Троцкий к тому времени был исключён, спор о ленинизме между ними принял более острые формы. В 1926 году Сталин опубликовал ещё одну работу под названием «К вопросам ленинизма», в которой он раскритиковал зиновьевское определение ленинизма. Возросший к тому времени вес Сталина в партии проявился ещё и в том, что он с этих пор стал всё чаще цитировать себя самого и сам подтверждать правильность своих взглядов. В данном случае это выглядит так:

> «В брошюре „Об основах ленинизма“ дано известное определение ленинизма, получившее, видимо, права гражданства. Оно гласит: „Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности“. Правильно ли это определение? Я думаю, что правильно.

> Оно правильно, во-первых, потому, что правильно указывает на исторические корни ленинизма, характеризуя его как марксизм эпохи империализма, в противовес некоторым критикам Ленина, неправильно думающим, что ленинизм возник после империалистической войны. Оно правильно, во-вторых, потому, что правильно отмечает международный характер ленинизма, в противовес социал-демократии, считающей ленинизм применимым лишь в национально-русской обстановке. Оно правильно, в-третьих, потому, что правильно отмечает органическую связь ленинизма с учением Маркса, характеризуя его как марксизм эпохи империализма, в противовес некоторым критикам ленинизма, считающим его не дальнейшим развитием марксизма, а лишь восстановлением марксизма и применением его к русской действительности. Всё это, как будто бы, не нуждается в особых комментариях»[215],

думал Сталин, очевидно, считая эти соображения столь убедительными, что в них нельзя было сомневаться. Но каждое отдельное из этих утверждений обязательно требует комментариев, так как ни одно из них не может доказать утверждения Сталина, даже независимо от теоретической и логической путаницы. Однако он был прав в том, что время, когда было возможно комментировать его взгляды иначе, чем соглашаясь, медленно, но верно заканчивалось, и это сейчас должен был почувствовать на себе Зиновьев. В своей книге «Ленинизм» тот осмелился дать определение ленинизма, отличное от сталинского, что сразу заставило Сталина резко упрекнуть его в таких выражениях:

> «Тем не менее в нашей партии имеются, оказывается, лица, считающие необходимым определить ленинизм несколько иначе. Вот, например, Зиновьев думает, что: „Ленинизм есть марксизм эпохи империалистических войн и мировой революции, непосредственно начавшейся в стране, где преобладает крестьянство“»[216].

Сталин считает это определение совершенно неверным, но в своём главном содержании оно не отличается от того, которое он дал сам, так как оба они сходятся в том, что ленинизм — это обширная теория, которая как марксизм эпохи империализма и пролетарской мировой революции либо включает в себя марксизм и в то же время развивает его, либо добавляется к прежнему марксизму как теория того же уровня, так как она далее развивает его положения для новой эпохи.

Оба определения, таким образом, разделяют одни и те же основные ошибки, они превращают политическое течение большевизма, которое также называется ленинизмом, в широкую теорию; и оба не могут объяснить ясным теоретическим и логическим образом соотношение марксизма и ленинизма. Сталин, конечно, не видит этого, но он упрекает Зиновьева в том, что тот в своём определении в то же время характеризует отсталость России, подчёркивая, что в этой стране преобладает крестьянство. Поэтому он спрашивает:

> «Что могут означать слова, подчёркнутые Зиновьевым? Что значит вводить в определение ленинизма отсталость России, её крестьянский характер? Это значит превращать ленинизм из интернационального пролетарского учения в продукт российской самобытности»[217].

Но в этой критике Сталин прав лишь отчасти, так как из определения Зиновьева вовсе не следует, что ленинизм, согласно ему, должен рассматриваться только как продукт российской самобытности. Эпоха империализма и пролетарской мировой революции, которую прежде всего упоминает Зиновьев, без сомнения является международным явлением, и мнение Зиновьева по этому пункту совершенно равнозначно мнению Сталина. Но почему Сталин возмущается этим и утверждает, что «это значит играть на руку Бауэру и Каутскому, отрицающим пригодность ленинизма для других стран, капиталистически более развитых»[218]?

Потому что его собственное определение в этом отношении не только не лучше, а даже ещё менее интернационально, так как он нелогично ограничивает первую часть своего определения и в какой-то мере даже отменяет его содержание, утверждая: «Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности»[219]. Хотя значение выражения «точнее» неясно, оно наверняка должно означать, что следующая часть определения должна быть на самом деле решающей, так как она уточняет сущностное содержание. Но теория и тактика диктатуры пролетариата «в особенности» относятся к специфически русским условиям и уже поэтому не могут стать обязательными в международном масштабе, так как условия для установления диктатуры пролетариата в каждой стране проявляют свои национальные особенности. Не важно, указывается прямо или не указывается преобладание крестьянства, остаётся фактом, что «особенная» теория и тактика диктатуры пролетариата в России должна исходить из этого, в противоположность более развитым странам, в которых крестьянство уже стало более-менее незначительным меньшинством.

Сталин расценивает определение ленинизма Зиновьевым как национально ограниченное и спрашивает, как его можно связать с интернационализмом, но он не замечает, что это касается и его собственного определения, так как оба определения содержат одни и те же основные ошибки. Оба определения не могут объяснить диалектическое соотношение общего, особенного и единичного в теоретических понятиях марксизма, а смешивают их недопустимым образом. Это очень ясно проявляется в следующих фразах Сталина:

> «Разве ленинизм выработался только на почве России и для России, а не на почве империализма и не для империалистических стран вообще? Разве такие труды Ленина, как „Империализм как высшая стадия капитализма“, „Государство и революция“, „Пролетарская революция и ренегат Каутский“, „Детская болезнь «левизны» в коммунизме“ и т. д., имеют значение только для России, а не для всех империалистических стран вообще?»[220]

Но это совершенно другой вопрос, так как эти произведения Ленина, касающиеся фундаментальных общих вопросов марксистской теории, естественно, имеют международную важность для всего марксистского рабочего движения, а не только для русского. Однако это верно не только для работ Ленина, а и для работ других марксистских авторов, как, например, для произведения Розы Люксембург «Накопление капитала» или для книги Рудольфа Гильфердинга «Финансовый капитал», которые, несмотря на некоторые недостатки, были вкладом в развитие марксистской теории и имели всеобщую важность. Но из этого вовсе не следует, что из-за своего всеобщего характера они образуют новую общую теорию, стоящую на том же уровне, что и марксизм.

Дальнейшие разделы работы «К вопросам ленинизма» в основном состоят из компиляции ленинских цитат с более или менее длинными пояснениями Сталина. При этом Сталин особенно подробно обсуждает проблему соотношения диктатуры пролетариата и диктатуры партии, а также вопрос об окончательном построении социализма в одной стране на основе многочисленных ленинских цитат. Но в вопрос о статусе теории ленинизма и её отношении к марксизму они вносят так же мало ясности, как и лекции «Об основах ленинизма».

Когда Сталина спросили, какие новые принципы были прибавлены Лениным к марксизму, он ответил:

> «Я думаю, что никаких „новых принципов“ Ленин не „прибавлял“ к марксизму, так же как Ленин не отменял ни одного из „старых“ принципов марксизма. Ленин был и остаётся самым верным и последовательным учеником Маркса и Энгельса, целиком и полностью опирающимся на принципы марксизма»[221].

Но если все принципы марксизма остаются верными и никакие новые принципы не добавляются в дальнейшем развитии, тогда, очевидно, исчезает и право ставить рядом с марксизмом на том же уровне другой -изм, и таким образом создавать «дефис-марксизм». Это доказывает, что теория ленинизма — безосновательный преднамеренный конструкт Сталина.

Но совершенно другой вопрос — то, в каких вопросах и какими новыми положениями Ленин и другие марксистские теоретики развили марксизм, проанализировав исходя из его принципов дальнейшее общественное развитие и общественные условия и сделав выводы для революционной борьбы за социализм, либо применив марксистскую теорию к новым областям исследования и тем обогатив её. Однако Сталин стремился не к развитию теории марксизма, а к тому, чтобы, построив теорию ленинизма, получить идеологический инструмент влияния. Поэтому он не только настаивал на этом проекте, исказившем и фальсифицировавшем марксизм, но и развивал его дальше, до тех пор, пока он не стал в изложении его теории «марксизма-ленинизма» в «Кратком курсе истории ВКП(б)» некой энциклопедией сталинизма.

Критическое неприятие особой теории ленинизма, однако, не имеет ничего общего с преуменьшением или недооценкой теоретических достижений Ленина. Все работы и взгляды Ленина, имеющие всеобщую важность, вошли в теорию марксизма, обогатили и развили его, и без них современный, способный к развитию марксизм и сегодня немыслим. Чтобы признавать это и чтобы теоретически и практически использовать и применять его ведущие идеи, вовсе не нужно построение особой теории ленинизма и ещё менее — сталинского «марксизма-ленинизма».

Но высокая оценка вклада Ленина в теорию марксизма отнюдь не означает догматизацию или канонизацию каких-либо взглядов Ленина, что характерно для сталинской интерпретации, в которой ленинские цитаты прямо возведены в ранг абсолютного критерия истины. Это особенно касается тех взглядов, которые относятся к специфическим условиям царской России, а также к начинающемуся социалистическому развитию Советской России. Они в основном связаны с особыми условиями России и потому никак не должны догматизироваться путём превращения в универсально применимые истины. Для понимания того, в какой мере они могут быть перенесены на условия других стран, необходимо соответствующее конкретно-историческое исследование, в котором прежде всего нужно учитывать соотношение общего, особенного и единичного.

Как и все научные положения, тезисы и гипотезы, они подвергаются постоянному пересмотру в соответствии с изменяющейся общественной и политической реальностью и со вновь достигнутыми или происходящими из других условий знаниями. Кроме того, положения Ленина отнюдь не свободны от ошибок или от обусловленных временем неверных оценок, что отчасти обсуждалось уже при его жизни. Теоретические дебаты об этом во многих вопросах привели к дальнейшему углублению положений и к исправлению некоторых взглядов. Это нормальный ход теоретического мышления не только в марксистской науке. Поэтому понятно, что попытка Сталина ввести в качестве теории ленинизм, вылепленный по его представлениям и в то же время возведённый в догму, и представить его марксизмом эпохи империализма и пролетарских революций, встретила не только сторонников и соглашающихся. Например, основатель Коммунистической партии Италии Бордига ещё в 1925 году на Исполкоме Коминтерна решительно высказывался против этого и считал, что марксизм — теоретический фундамент коммунистического движения, и нет причин создавать из важных достижений и вкладов Ленина в марксизм особый ленинизм.

Однако Сталин упрямо настаивал на этой версии, которая вначале несколько раз появлялась в форме утверждений о ленинском этапе марксизма. После того как Сталин и в Коммунистическом Интернационале получил растущее влияние и стал управлять его аппаратом так же, как и аппаратом ВКП(б), ему удалось в основном навязать свои взгляды на ленинизм и международному коммунистическому движению. Чем дальше развивался культ Сталина и чем чаще он восхвалялся не только как гениальный политик, но и как великий теоретик и даже «корифей всех наук», тем больше начинало использоваться в Советском Союзе и понятие «марксизм-ленинизм-сталинизм». Карл Радек, перешедший от оппозиции к сталинизму, в рабски-услужливой манере сделал такое предложение в статье в «Правде».

Но Сталин больше хотел считаться классиком рядом с Марксом, Энгельсом и Лениным, и для этого понятие марксизма-ленинизма казалось ему более пригодным, возможно и потому, что он сознавал, что его собственное теоретическое творчество выглядит всё же довольно скромно в сравнении с классиками. Формулировка, что он — «Ленин сегодня», была мостом, через который можно было быстро достичь «классика». Однако название «марксизм-ленинизм» стало обязательным только после специального решения ЦК ВКП(б) в 1938 году, в связи с выходом «Краткого курса истории ВКП(б)».

### 4.4. Теория социализма в одной стране

Центральным тезисом Сталина в спорах с оппозицией было утверждение, что после завоевания власти даже в одной изолированной стране можно строить и построить социалистическое общество, вплоть до перехода на высшую фазу бесклассового коммунистического общества. Важные аспекты этой проблемы — в особенности её общественные и идеологические основы и политическая опасность дискуссии в ВКП(б) — были уже обсуждены в контексте возникновения сталинизма и здесь не будут повторяться.

Теоретической отправной точкой дискуссии, начатой Сталиным, были, с одной стороны, взгляды Маркса и Энгельса, с другой — Ленина. Но дело с этим обстояло отнюдь не настолько однозначно и ясно, как это изображал Сталин. Ни Маркс, ни Энгельс не утверждали решительно, что социалистическая революция и строительство социализма должны происходить одновременно во всех развитых капиталистических странах, и Ленин не утверждал, что победа социализма — понимаемая как завершённое строительство коммунистического общества вплоть до бесклассового общества полного социального равенства — возможна в одной стране. Это были уже произвольные и схематичные упрощения Сталина, с помощью которых он хотел навязать определённое направление этой дискуссии.

Маркс и Энгельс исходили из того, что капитализм благодаря мощному развитию производительных сил всё более интернационализирует экономическую жизнь, что непременно приведёт к тому, что борьба рабочего класса за своё освобождение от капиталистической эксплуатации и угнетения также породит международное революционное движение. Хотя рабочее движение должно в первую очередь организоваться в национальных рамках для создания своих профсоюзов и партий и осуществлять борьбу против капиталистической системы на территории своей страны, однако международное переплетение капитала в то же время навязывает условие, что рабочий класс может достичь своих основных интересов и целей на длительное время только благодаря международному объединению в революционной борьбе. Экономическая и политическая диктатура международного капитала должна быть свергнута и заменена диктатурой пролетариата, благодаря чему социализм можно установить как общий международный проект. На этой основе потом становится возможным добровольное объединение наций с дальнейшей перспективой их полного слияния. Финальная фраза «Манифеста Коммунистической партии» гласит: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Но это — принципиальные утверждения, характеризующие тенденции движения и историческую перспективу, а не конкретные исторические предсказания, в какой форме, в какой период времени и в какой стране начнётся революционный подъём пролетариата и насколько быстро он распространится на другие страны. Этого Маркс и Энгельс по понятным причинам не предсказывали, так как это зависит от многих условий и обстоятельств, не все из которых можно предвидеть. Тот факт, что Энгельс в «Принципах коммунизма» в 1846 году ещё в достаточно категоричной форме утверждал, что эта революция должна произойти во всех капиталистических странах одновременно, лишь показывает, что экономические, общественные и политические условия социалистической революции в то время были ещё недостаточно зрелыми и исследованными, поэтому эти высказывания в том историческом контексте можно расценивать лишь как предположения. Позже Маркс и Энгельс решительно пересмотрели этот взгляд и внесли в него коррективы.

На основе достигнутого развития капиталистического способа производства в Англии, Франции и Германии, связанного с ним развития рабочего класса, его политических организаций и классовой борьбы, они, очевидно, считали, что в этих странах созрели объективные и субъективные предпосылки и условия пролетарской революции, так что в обозримом будущем можно рассчитывать на начало социалистического преобразования. Формулировки, использованные при этом, совершенно не исключали, что революция начнётся сначала в одной стране, а затем перейдёт на другие — и таким образом произойдёт международная революция. Совсем наоборот, так как Энгельс прямо сказал, что Франция, вероятно, начнёт, а Англия и Германия последуют за ней.

Вопреки этому, Сталин теперь утверждал, что предположение Маркса и Энгельса об одновременной социалистической революции в капиталистических странах было верно для периода капитализма свободной конкуренции, поскольку тогда закон неравномерного развития капитализма ещё не существовал, и, следовательно, они ещё не могли его знать. Но при переходе капитализма в империализм ситуация коренным образом изменилась, так как сейчас, по Сталину, действует закон неравномерного развития, который, как он утверждал, открыл и сформулировал Ленин. Из-за неравномерного развития капиталистических стран теперь возникает возможность того, что пролетарская революция может победить и в одной отдельно взятой стране, и значит, в ней может быть также построен социализм. Исходя из этого, он утверждал, что это верно и для России, поэтому здесь можно строить и построить социалистическое общество, даже если русская революция останется в одиночестве. Для доказательства верности своих мыслей Сталин ссылался на некоторые ленинские цитаты, из которых две были из статей 1915 и 1916 годов, а другие были взяты из работ после Октябрьской революции. По интерпретации Сталина, эти высказывания Ленина содержат не только теорию возможности полного построения социализма в одной отдельной стране, но и аргументацию для этой новой теории.

Однако если мы тщательно проанализируем и рассмотрим эти утверждения Сталина, то выяснится, что все они неверны. Его предположение, что в капитализме свободной конкуренции закон неравномерного развития не существовал, просто неправильно. Взгляд на развитие европейских стран в новое время сразу показывает, что это неверно, так как на самом деле мы видим там огромную неравномерность. Хотя сначала развитие раннего капитализма быстрыми темпами происходило в Италии на основе мануфактуры и торговли, потом центр капиталистического развития переместился в Англию и Францию, причём развитие производительных сил в промышленной революции, колониальные завоевания и ограбление колоний обеспечили для этого существенную материальную базу. А после франко-германской войны 1870 года началось огромное промышленное развитие в Германии (на основе притока капитала от французских контрибуций), и в результате стала возможной быстрая индустриализация с помощью более современного оборудования, так что Германия стала конкурировать с Англией за ведущее место среди капиталистических держав. И в эту эпоху нельзя говорить о равномерном развитии капитализма.

Утверждение Сталина, что Маркс не знал этого закона, показывает лишь, что он невнимательно изучал «Капитал». Этим аннулируется и его следующее утверждение, что лишь Ленин открыл и сформулировал этот закон.

Сталин позднее, когда ему указали, что Марксу и Энгельсу была хорошо знакома неравномерность экономического развития капиталистических стран, попытался спасти своё ошибочное утверждение так, что ещё больше увяз. Поскольку теперь он заявил, что Ленин открыл закон неравномерности экономического и политического развития при империализме и что этим он превзошёл прежние положения Маркса.

Но и это неверно, так как взгляд на политические условия капиталистических стран до начала империалистической стадии показывает, что и в политической сфере происходило неравномерное развитие: в Англии правила конституционная монархия, во Франции — буржуазно-демократическая республика, а в Германии — прикрытая парламентской маской полуабсолютистская монархия с феодальными пережитками. Маркс и Энгельс не только знали об этом неравномерном развитии капиталистических стран, но и в многочисленных работах проанализировали и прокомментировали их. Соответствующие утверждения Сталина неверны, так как они основывались просто-напросто на незнании.

И из всего этого становится ясно, что все ведущие большевики, которые после Октябрьской революции высказывались по этому вопросу, относительно единодушно считали, что в одной стране возможно завоевать политическую власть, установить государство диктатуры пролетариата, а затем начать строительство социалистического общества, чтобы в то же время создать базу для дальнейшего развития международной революции. Но что при этом невозможно будет в одной стране полностью построить социализм и затем перейти к высшей ступени коммунизма. С этим в то же время была связана надежда, что последуют другие социалистические революции в более развитых капиталистических государствах, и с их экономической и технической помощью строительство социализма сможет быть завершено как международный проект. Ленин в то время защищал это мнение в многочисленных речах и статьях, то же самое делали и Зиновьев, и Каменев, и Бухарин. Даже Сталин повторял это в своих лекциях «Об основах ленинизма», до того как он изменил текст во втором издании брошюры, после чего впервые в статье «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» сформулировал своё внезапно обретённое «понимание».

Троцкий тоже с давнего времени считал так же, как и ведущие большевики, хотя до 1917 года он не принадлежал к их фракции или партии. Ещё до Октябрьской революции он писал, что в России вследствие особым образом сложившейся общественной эволюции, соединившей элементы феодализма с самодержавным правлением и с элементами капитализма, достигшего более высокой степени концентрации, чем в других капиталистических странах, существует возможность перевести буржуазно-демократическую революцию в пролетарскую революцию. Это было главным тезисом его взгляда на «перманентную революцию», который Сталин позже постоянно противопоставлял ленинизму как главный элемент теории «троцкизма».

По Троцкому, эта революция должна побудить пролетариат более развитых европейских стран в свою очередь начать социалистическую революцию. Только победа этих революций может гарантировать сохранение революционной власти в России, потому что без этой международной помощи она не сможет сопротивляться реакционному окружению. Это было написано во времена русской революции 1905 года, и тогда об этом тезисе можно было спорить, но Троцкий в то время отнюдь не единственный стоял на такой точке зрения. Те же взгляды высказывал и Ленин, даже после Октябрьской революции.

Совершенно другим вопросом было то, насколько широко и как долго можно было ещё защищать эту позицию, когда выяснилось, что русская революция скорее всего в течение долгого времени останется одна. Нужно ли было в новых условиях после победы Октябрьской революции и в первые годы советской власти изменить эту позицию, как и в какой мере, осталось вопросом без ответа, и при жизни Ленина не было объяснено. В любом случае Троцкий после Октябрьской революции, в сущности, теоретически и практически высказывал то же самое мнение, что и другие вожди и теоретики большевиков — Ленин, Зиновьев, Каменев и Бухарин. Поэтому оно вошло и в программные документы партии и комсомола.

Но это не помешало Сталину, после того как он начал борьбу с так называемым троцкизмом, постоянно использовать для этой борьбы цитаты из работ Троцкого дооктябрьского времени, которыми он хотел доказать, что Троцкий не только принципиально отказывался от строительства социализма в Советском Союзе, но и что он на самом деле был вообще против Октябрьской революции. Всё время размахивая несколькими старыми цитатами, он полностью игнорировал поведение и практическую деятельность Троцкого при подготовке и свершении Октябрьской революции на постах председателя Петроградского Совета и Военно-революционного комитета, а также его активный вклад в защиту советской власти на посту руководителя Красной Армии, в создании которой он принимал решающее участие. Он также намеренно игнорировал то, что теоретические воззрения Троцкого изменялись на основе революционной практики и опыта, так что они к тому времени во всех существенных вопросах совпадали со взглядами большевиков.

Таким образом, борьба Сталина за якобы развитую и обоснованную Лениным теорию полного построения социализма в одной отдельно взятой стране с самого начала была связана с подлой кампанией лжи против Троцкого, а также с массовой фальсификацией взглядов Ленина. Конечно, это было ясно и Зиновьеву с Каменевым, но, будучи членами правящей «тройки», они не высказывались об этом из-за солидарности со Сталиным, тем более что Сталин тогда ещё преуменьшал их «штрейкбрехерскую роль» в дни Октябрьской революции и защищал их от критики. Поэтому они начали критиковать сталинские взгляды на построение социализма в одной отдельной стране, только отдалившись от него.

Сталин впервые представил свои новые взгляды в статье «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», и притом в такой форме, которая сразу же исказила и извратила суть вопроса. После безосновательного утверждения о том, что Ленин открыл закон неравномерного развития капитализма в его империалистической стадии, он свысока поучал:

> «Несомненно, что универсальная теория одновременной победы революции в основных странах Европы, теория невозможности победы социализма в одной стране, — оказалась искусственной, нежизнеспособной теорией. Семилетняя история пролетарской революции в России говорит не за, а против этой теории»[222].

Но это было полнейшим запутыванием вопроса, о котором шла речь, так как, во-первых, никто не выдвигал «универсальную теорию одновременной победы революции», это обман, который легко доказать; во-вторых, из этого вовсе не следует, что её можно просто отождествить с теорией невозможности победы социализма в одной стране; а в-третьих, совершенно необоснованно предполагать, что семилетнее существование советской власти, которая до сих пор смогла осуществить лишь самые первые шаги для построения социализма, может говорить за то, что возможно установить полное социалистическое общество в одной стране. Не помогает и то, что Сталин сразу цитирует высказывание Ленина, касающееся совершенно другого вопроса:

> «Ленин совершенно прав, говоря, что победа пролетариата в одной стране является „типичным случаем“, что „одновременная революция в ряде стран“ может быть лишь „редким исключением“»[223].

Конечно, в этом Ленин не только прав, но и согласен с Марксом и Энгельсом, но из этого не следует то, что думает Сталин, так как Ленин здесь говорит не о возможности в одиночку окончательно построить полное социалистическое общество в одной стране, а о победе пролетариата как завоевании политической власти. Но это вовсе не является спорным пунктом. Что ж, логика не была сильной стороной Сталина, как мы уже могли констатировать несколько раз.

Второй теоретический отправной пункт сталинской конструкции отнюдь не выглядит лучше, хотя Сталин считал, что Ленин может дать ему подтверждение его взглядов. Две цитаты Ленина, которые Сталин постоянно вновь и вновь использовал во всех спорах по этому вопросу, утверждая, что в них Ленин впервые развил и обосновал теорию построения социализма в одной стране, взяты из статей «О лозунге Соединённых Штатов Европы» 1915 года и «Военная программа пролетарской революции» 1916 года.

Перед тем, как рассмотреть их здесь, я замечу, что обе статьи посвящены отнюдь не строительству социализма в одной стране, из-за чего Ленин на самом деле упомянул этот вопрос лишь мимоходом, не развивая его детально и даже не обосновывая. Первая цитата взята из работы «О лозунге Соединённых Штатов Европы»[224], в которой Ленин обсуждает вопрос, годится ли этот лозунг для политической борьбы социалистического движения. По его мнению, он мог бы быть полезен как политический лозунг, если он содержит требование свергнуть самые реакционные государственные режимы Европы — русское царское самодержавие, германскую империю Гогенцоллернов и австрийскую габсбургскую монархию, — и заменить их демократическими республиками. Тогда он мобилизовал бы на борьбу за демократические права и этим улучшил бы условия борьбы пролетариата.

Но нельзя отделять политический лозунг от его экономического содержания, а если рассмотреть эту сторону проблемы, то станет ясно, что на основе капиталистического способа производства такое объединение не может произойти.

> «С точки зрения экономических условий империализма, т. е. вывоза капитала и раздела мира „передовыми“ и „цивилизованными“ колониальными державами, Соединённые Штаты Европы, при капитализме, либо невозможны, либо реакционны»[225].

Этот взгляд Ленин аргументирует в основном неравномерностью экономического развития капиталистических стран, неизбежно вытекающей из экономических законов капиталистического способа производства, в особенности из конкурентной борьбы. В этом контексте он указывает также на другое следствие неравномерности развития и пишет дальше:

> «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетённые классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств»[226].

Эти две фразы по сути представляют собой вставку в высказывание о проблемах Соединённых Штатов Европы, как бы экскурс с целью обратить внимание на то, что с этим законом неравномерного развития капитализма связаны и важные проблемы социалистической революции. Однако утверждение Сталина, что это новая теория и в то же время её обоснование — это весьма странное понимание марксистской теории, даже несмотря на то, что теория о построении социализма в одной стране уже давно существовала. Она была создана в 1878 году германским социал-демократом Георгом фон Фольмаром, социал-реформистом. В своей статье «Изолированное социалистическое государство»[227] он не только выдвинул этот тезис как утверждение, но и дал ему подробное экономическое и политическое обоснование, также исходившее из неравномерного развития капиталистических стран. Однако Фольмар считал, что этим первым социалистическим государством будет Германия, так как развитие капитализма и социалистического движения там, по его мнению, столь быстро растёт, что переход к социализму по экономическим и политическим причинам должен будет впервые произойти в этой стране. Своим экономическим превосходством социалистическая Германия тогда втягивала бы остальные страны в своё влияние, так что и они в будущем перешли бы к социализму. Сталин, однако, не был знаком со взглядами Фольмара, а позднее они замалчивались в Советском Союзе.

Если бы Ленин в своих замечаниях, отклоняющихся от действительной темы статьи, видел не просто мысли, а принципиально новую марксистскую теорию, то он в самой этой статье или в других текстах рассмотрел бы её подробно, и тогда он наверняка поставил бы вопрос о том, каким образом Маркс и Энгельс видели эту проблему, а затем — имеются ли достаточные причины для возможной модификации и дальнейшего развития их взглядов, как он делал всегда с другими фундаментальными вопросами теории марксизма. Кроме того, если подвергнуть анализу эти две фразы Ленина, выяснится, что точный смысл нескольких решающих выражений совсем не ясен, а оставляет пространство для разных интерпретаций.

Что Ленин понимает под «победой социализма»? Он очень часто использует это выражение, но чаще всего он имеет в виду именно победу социалистической революции, т. е. завоевание и укрепление власти путём установления диктатуры пролетариата. Именно поэтому он также сказал, что «победивший пролетариат» встал бы против капиталистического мира, после того как он экспроприировал бы капиталистов и организовал социалистическое производство. Но эти два шага в первое время после победы революции тесно связаны, так как экспроприация капиталистов означает переход крупных средств производства в общественную собственность, на чьей основе производство затем должно быть шаг за шагом организовано на социалистических принципах.

На основе общественной собственности на средства производства и политической власти рабочего класса производство не может просто продолжаться прежним капиталистическим способом, оно должно быть заново организовано. Это ещё не имеет ничего общего с более-менее завершённым социалистическим обществом. Ленин никогда не говорил о победе социализма в смысле окончательного построения социалистического общества в контексте этого периода после победы революции. У него всегда речь шла только о завоевании и упрочении политической власти.

Он говорил, например, в речи 7 января 1918 года, что «для успеха социализма в России [необходим] известный промежуток времени, не менее нескольких месяцев»[228]. Естественно, в этом контексте он понимал под «успехом социализма» только установление и укрепление советской власти на всей территории России, а не уже окончательное построение социалистического общества, так как само собой разумеется, что оно не может установиться за несколько месяцев. Вскоре после того, 5 мая 1918 года, он писал:

> «Если бы, примерно, через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм»[229].

То, что через год упрочится социализм, тем более путём установления государственного капитализма, означает здесь лишь то, что советскую власть благодаря экономическому прогрессу, который ещё не является социалистическим, больше не сможет победить внутренняя контрреволюция, но это вовсе не означает, что внешние силы империализма не смогут победить её, так как эта опасность останется ещё на долгое время.

Уже из этого разного употребления слов Лениным недвусмысленно следует, насколько бессмысленно цитировать отдельные выражения и высказывания, выдернутые из своего контекста, и абсолютизировать их без учёта соответствующей исторической ситуации, превращать их во вневременные истины или даже делать их критерием истины, что стало привычным в теоретических авантюрах Сталина. Если он хотел вычитать в этой короткой тезисной мысли в статье «О лозунге Соединённых Штатов Европы» уже обоснованную теорию, то речь идёт скорее о магии, чем о тщательном анализе текста.

Вторая ленинская цитата, также служившая Сталину постоянным инструментом для подтверждения его теории, взята из статьи «Военная программа пролетарской революции», написанной в сентябре 1916 года. В ней Ленин обсуждает вопрос, породивший много споров во время Первой мировой войны: какую позицию в отношении войны должна занимать революционная рабочая партия. Принципиальная позиция против империалистической войны и в то же время против защиты собственного «империалистического отечества» от других империалистических государств не должна вести к пацифизму и к отказу от всякой войны.

> «Кто признаёт борьбу классов, тот не может не признавать гражданских войн, которые во всяком классовом обществе представляют естественное, при известных обстоятельствах неизбежное продолжение, развитие и обострение классовой борьбы. Все великие революции подтверждают это»[230].

Но даже после победы социализма в стране войны вовсе не исключаются одним махом. Это Ленин обосновывает так:

> «Развитие капитализма совершается в высшей степени неравномерно в различных странах. Иначе и не может быть при товарном производстве. Отсюда непреложный вывод: социализм не может победить одновременно во всех странах. Он победит первоначально в одной или нескольких странах, а остальные в течение некоторого времени останутся буржуазными или добуржуазными. Это должно вызвать не только трения, но и прямое стремление буржуазия других стран к разгрому победоносного пролетариата социалистического государства. В этих случаях война с нашей стороны была бы законной и справедливой. Это была бы война за социализм, за освобождение других народов от буржуазии»[231].

Совершенно очевидно, что главная тема здесь — возможность и неизбежность войн различного характера во времена капитализма, а также сразу после социалистической революции. В отличие от высказываний в статье «О лозунге Соединённых Штатов Европы», здесь не присутствует новая идея или развитие идеи о теории социализма в одной стране, Ленин в контексте вопроса о войне лишь повторяет тезис о возможности наступления социалистической революции в одной или нескольких развитых капиталистических странах. Поэтому ссылка на это как на якобы теорию о возможности строить и построить социализм в одной отдельно взятой стране так же безосновательна, как и в случае текста о лозунге Соединённых Штатов Европы.

Попытки обоснования своего взгляда, которые Сталин сделал сам, как теоретически, так и логически просто бессмысленны, так как они ограничиваются, с одной стороны, обращённой в прошлое исторической телеологией, а с другой стороны — ожиданием будущего. Если бы большевики не знали точно, что победоносная революция обязательно приведёт к построению социалистического общества, то было бы бессмысленно даже и начинать её, неоднократно повторял он. И по его мнению тот, кто сомневается в этом, подрывает оптимизм и боевой дух пролетариата, разводит пораженчество и капитулянтство, то есть на самом деле выступает против социалистической революции и против социализма, а значит — контрреволюционер. Хотя это умозаключение слишком поспешно, схематично и нелогично, в последующих спорах с объединённой оппозицией под руководством Троцкого, Зиновьева и Каменева оно стало единственным обоснованием и аргументацией.

В то время как Сталин в дебатах о своей теории социализма в одной стране ссылался главным образом на эти две работы Ленина, беря из них то, чего в них не было, Бухарин, занявшийся тогда, как главный теоретик Сталина, защитой и подкреплением аргументами этой теории против Троцкого, Зиновьева и Каменева, больше опирался на ленинскую работу «О кооперации». Он считал, что Ленин в ней коренным образом изменил свой прежний взгляд на социалистическое общество и на путь к его установлению и при этом в основном отождествил социализм с кооперативным строем.

> «Нам кажется, что, когда мы переходили к новой экономической политике, у тов. Ленина был при разрешении этой проблемы один стратегический план, а когда он писал свою статью о кооперации, т. е. оставлял нам последнее завещание, в смысле основ экономической политики, у него был другой стратегический план», читаем мы в статье Бухарина 1925 года[232].

Но это фундаментальная ошибка, так как Ленин вовсе не считал свои предложения о развитии кооперации в сельском хозяйстве исправлением или радикальным изменением стратегической линии на построение социализма, начатой новой экономической политикой, а считал их конкретизацией этой долговременной основной линии.

Сущность нэпа, как известно, состояла в достижении «смычки», союза между рабочим классом и крестьянством, основанного на определённом совпадении их прямых материальных интересов. Государственная промышленность должна была обеспечить сельское хозяйство и крестьян тракторами, машинами, инструментами, потребительскими товарами и т. д., в обмен на зерно и другие сельскохозяйственные продукты. Однако этот обмен не мог происходить как непосредственный обмен продуктами между промышленностью и сельским хозяйством, а должен был быть организован через рынок посредством торговли. А для этого необходимы были новые организационные формы, чтобы обмен мог функционировать на практике, так как промышленные предприятия не могут развивать коммерческие отношения с 25 миллионами единоличных крестьянских хозяйств.

В поисках приемлемого решения этой проблемы Ленин нашёл простую и в то же время гениальную идею — создать и использовать для этого крестьянские кооперативы, ведь они в определённых рамках существовали ещё в дореволюционное время. В новых условиях советской власти, поскольку государственная власть находится в руках рабочего класса, поскольку социалистическое государство располагает крупной промышленностью, банками и финансами, такие кооперативы в форме сельских закупочных торговых кооперативов, потребительских кооперативов и т. д. могут стать важной связью между промышленностью и сельским хозяйством, между рабочим классом и крестьянством. С их помощью разрозненные крестьянские хозяйства уже можно в определённой мере соединить и вовлечь в общий процесс развития экономики. В то же время они могут привести крестьян к формам коллективного сотрудничества и таким образом поддержать понимание того, что в перспективе кооперативное объединение и в сельскохозяйственном производстве более продуктивно, чем единоличная раздробленность предприятий.

Кооперативы в сфере обращения, таким образом, могут также подготовить создание производственных кооперативов, когда для этого будут существовать материальные технические условия. В этом отношении Ленин считал, что развитие такой кооперативной системы — путь к социализму на селе:

> «Теперь мы вправе сказать, что простой рост кооперации для нас тожественен [...] с ростом социализма, и вместе с этим мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм. Эта коренная перемена состоит в том, что раньше мы центр тяжести клали и должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т. д. Теперь же центр тяжести меняется до того, что переносится на мирную организационную „культурную“ работу»[233].

Из этого однозначно ясно, в чём состоит новое понимание социализма: в то время как раньше оно было скорее абстрактной целью политической борьбы, теперь, после победы революции, оно становится конкретной задачей нахождения подходящих путей и методов его строительства, а в отсталой России все они связаны с повышением культурного уровня. Но Бухарин неверно интерпретировал этот текст Ленина, так как он, во-первых, неправильно понял смысл нового ленинского взгляда на социализм, а во-вторых, недостаточно ясно различал кооперативы в сфере обращения, которые ещё основывались на частной собственности крестьян на средства производства, и кооперативы производственные, которые уже основывались на объединении земли, коллективизации средств производства и на совместной организации труда в коллективном хозяйстве (колхозе).

Из приведённой выше цитаты Ленина недвусмысленно ясно, как именно он коренным образом изменил свои взгляды на социализм: взгляду на него до завоевания политической власти он противопоставил взгляд после установления советской власти: теперь речь идёт не столько о политической борьбе, сколько о «культурной работе». Но это противопоставление было не между нэпом, объявленным в 1921 году, и статьёй о кооперации, написанной в 1923 году. В кооперативах Ленин нашёл решающий инструмент практической реализации нэпа. Но поскольку Бухарин, очевидно, не понял этого различия, отсюда возникло мнение о пути сельского хозяйства и крестьянства к социализму, которое хоть и основывалось на ленинском плане кооперации, но в то же время в существенных аспектах исказило его. Оно привело к линии, проводившейся в жизнь в течение нескольких лет: видеть в вовлечении различных крестьянских кооперативов сферы обращения в развитие социалистической экономики уже «врастание» крестьянства в социализм. Об этом совершенно недвусмысленно писал Бухарин:

> «К социалистическому производству на земле мы придём не путём вытеснения крестьянских хозяйств советскими хозяйствами на почве разорения крестьянских хозяйств, а совершенно иным путём, а именно путём вовлечения крестьянства в кооперацию, связанную с нами и зависимую экономически от государства и его институтов; мы придём к социализму здесь через процесс обращения, а не непосредственно через процесс производства; мы придём сюда через кооперацию»[234].

Но с точки зрения марксизма социализма можно достичь только путём преобразования процесса производства на основе обобществления средств производства, а не путём изменений в процессе обращения. Трудно понять, почему Бухарин смог прийти к такому взгляду; здесь он в корне неверно понял кооперативный план Ленина! Это также привело его к совершенно ложному представлению об исчезновении классовых различий в социализме, поскольку он считал, что союз между рабочим классом и крестьянством — если смотреть на дело в широком историческом масштабе — сам приведёт к стиранию классовых границ.

> «По мере того как через процесс обращения крестьянское хозяйство будет всё более и более втягиваться в социалистическую орбиту, будут стираться классовые грани, которые потонут в бесклассовом обществе»[235].

Идея, что можно через торговлю и кооперативы в сфере обращения постепенно врастить крестьянство в социализм и так «черепашьим шагом» построить социализм, была существенной частью партийной линии на построение социализма в Советском Союзе. Она проводилась, с некоторыми колебаниями, несколько лет до 1928/29 года. Но в конце концов она показала свою ошибочность, так как она не привела к ожидаемому результату, а вместо этого привела к серьёзным общественным конфликтам, к ослаблению союза между рабочим классом и крестьянством, и, наконец, к серьёзному кризису советского общества.

Если мы сейчас спросим, какими новыми аргументами Бухарин обосновывал идею, что действительно можно в одиночку окончательно построить социалистическое общество в России, то обнаружим, что и ссылка на ленинский кооперативный план не внесла изменений. Новый аспект по сравнению со сталинским взглядом представляли лишь утверждения, что Ленин в 1921 и 1923 годах, согласно Бухарину, имел два совершенно разных взгляда на социализм, что можно врастить крестьянство в социализм через торговлю и кооперативы сферы обращения, и что построение социализма потребует очень долгого времени. Наконец, он ещё заявил, что социализм в России будет «отсталым типом социалистического строительства»[236]. Два последних утверждения, без сомнения, были верны, но они никак не относились к решающему вопросу, о котором здесь идёт речь.

Поскольку и Бухарин, очевидно, не смог представить убедительного аргумента за то, что можно строить и построить социалистическое общество в одной изолированной стране силами собственной автаркической экономики, он сместил центр тяжести вопроса тем, что отождествил отрицательный ответ на него просто с неизбежностью гибели советской власти. Он приписал это мнение оппонентам, сказав, что те утверждают: «Мы обязательно погибнем из-за нашей технической и экономической отсталости, если не наступит международная революция!»

Но это была лишь уловка, потому что никто не утверждал этого. Сталин и Бухарин в дискуссии постоянно пытались приписать Троцкому, Зиновьеву и Каменеву эту ложную альтернативу, чтобы представить своих противников малодушными капитулянтами, выступающими против строительства социализма в России. Для этого Сталин уже настолько разделил национальные и международные аспекты этой проблемы, что при строительстве социализма якобы речь шла с одной стороны уже только о решении внутренних противоречий между классовыми силами в России, а с другой только о внешних противоречиях между Советским Союзом и капиталистическим окружением.

Бухарин тоже подходил к проблеме очень просто, заявляя:

> «Я считаю, что этим мы сняли вопрос, и что мы можем конкретно сформулировать его так: есть две проблемы. Гарантия от международной реставрации, это первый вопрос. Второй вопрос, должны ли мы погибнуть от нашей технико-экономической отсталости или нет. На первый вопрос мы отвечаем: без мировой революции мы не имеем гарантий против реставрации. Но от нашей технико-экономической отсталости мы не погибнем, так как эту технико-экономическую отсталость мы можем каждый день, каждый месяц, каждый год всё больше и больше преодолевать. Наш экономический рост ведь ничто иное, как постоянное преодоление этой технико-экономической отсталости»[237].

Конечно, нет никакого сомнения в том, что эта отсталость постоянно преодолевалась экономическим строительством, в особенности быстро — широкомасштабной индустриализацией и коллективизацией сельского хозяйства. Так как весь этот прогресс означал, что строительство социалистического общества двигалось вперёд, хоть и весьма противоречивым образом, зачастую связанным с совершенно ненужными потерями и жертвами. Но этот прогресс ещё не означает, что было возможно в одиночку, независимо от международного разделения труда в развитии современных производительных сил, с по сути автаркической экономикой, полностью построить социализм, то есть достигнуть той ступени развития, на которой классы уже уничтожены, достигнуто полное экономическое равенство, существуют условия для свободного развития всех личностей, и государство может отмереть, потеряв свои функции.

Эта стадия, на которой социализм во всех отношениях превосходит капитализм, на которой он имеет уже более высокую производительность человеческого труда, чем капитализм, достижима только во взаимодействии нескольких высокоразвитых социалистических государств, когда они объединяют свои усилия в международном социалистическом сообществе. Только тогда они будут способны и экономически победить капиталистическую мировую систему, господствовать на мировом рынке и (так же путём широкой помощи) втягивать и пока ещё отстающие страны в социалистическую эволюцию.

Сталин никогда не понимал эту взаимосвязь, так как его экономических знаний для этого было очевидно недостаточно; он всегда отказывался принять этот решающий международный аспект в развитии социализма. Но тот факт, что и Бухарин его игнорировал, трудно понять.

Троцкий, наоборот, очень ясно осознавал эту взаимосвязь, и именно в ней видел в перспективе самую большую проблему дальнейшего социалистического строительства в Советском Союзе. Он уже пояснял это в дискуссии со Сталиным на Исполкоме Коминтерна, что уже упоминалось выше. Но когда Сталин поставил проблему социализма в одной стране в центр внутрипартийных споров, Троцкий в 1925 году написал специальную брошюру «Капитализм или социализм», в которой он более широко и более подробно проанализировал экономические аспекты международного измерения социалистического строительства в Советском Союзе на основе официальных цифр о тогдашнем состоянии советской экономики. При этом он избегал всякой полемики и совершенно не касался дебатов об изобретённой Сталиным теории построения социализма в одной стране, а лишь представил свой взгляд на проблемы, которые неизбежно будут вытекать из участия Советского Союза в мировом рынке и в международном разделении труда.

В то время как в течение периода восстановления экономики шкалой, по которой измерялся экономический прогресс, были показатели довоенного состояния, теперь эта шкала больше не годилась, и нужно было перейти к другой, а именно к показателям мировой экономики. Они теперь должны служить критериями «для измерения наших успехов и неудач в ближайшую эпоху», писал он в этой работе. Почему так?

> «Мы знаем основной закон истории: побеждает, в конце концов, тот режим, который обеспечивает человеческому обществу более высокий уровень хозяйства. Историческая тяжба решается — не сразу, не одним ударом — сравнительным коэффициентом производительности труда»[238].

Чтобы была ясна величина задачи, которую социализм должен выполнить для сокращения вначале ещё заметного отставания в производительности труда по сравнению с ведущими капиталистическими государствами, Троцкий показывает через сравнение национальных доходов Советского Союза и США,

> «что средняя производительность труда, обусловленная оборудованием, организацией, навыками и прочим, в Америке в десять или, по крайней мере, шесть раз выше, чем у нас»[239].

Эта значительная отсталость — последствие прежнего экономического развития России, но она не причина для отчаяния, и опасения, что мировой рынок задушит советскую экономику, безосновательны, поскольку советское государство в форме «социалистического протекционизма» обладает средствами, высшим выражением которых является монополия внешней торговли. Поэтому было большой ошибкой, что в своё время Политбюро вопреки предупреждениям Троцкого приняло решение об ослаблении монополии внешней торговли, против чего больной Ленин протестовал настолько сильно, что решение было отменено.

Социалистический способ производства, по сравнению с капиталистическим, обладает рядом преимуществ, позволяющих достичь более высоких темпов развития, более высокого коэффициента индустриального роста, чем в досоциалистической России, а также чем в нынешних капиталистических странах.

> «В совокупности своей [эти преимущества] создадут нам, при правильном их использовании, возможность уже в ближайшие годы поднять коэффициент промышленного роста не только в два, но и в три раза выше довоенных 6% а, может быть, и более того»[240].

Это позволило бы достичь экономической победы социализма над капитализмом в течение некоторого продолжительного времени, которое заняло бы три периода: в первом периоде нужно было сократить отставание, во втором — сравняться с капиталистической экономикой, и в третьем — «победить на мировом рынке капиталистическую продукцию изделиями социалистического хозяйства»[241].

В этой работе Троцкий, кроме того, обсудил опасности, исходящие от мирового рынка, в особенности влияние капиталистических кризисов на внутреннее развитие социализма. Но участие в мировом рынке остаётся, однако, необходимым, так как оно даёт и большие преимущества.

> «Но ведь капиталистический рынок содержит для нас не одни угрозы, — он открывает и величайшие возможности. Мы получаем всё более широкий доступ к высшим достижениям научной техники и к наиболее сложным её продуктам. Если, таким образом, мировой рынок, втягивая в себя социалистическое хозяйство, порождает новые опасности, то он же открывает для правильно регулирующего свой оборот социалистического государства могущественные средства противодействия этим опасностям. Правильно используя мировой рынок, мы можем чрезвычайно ускорить процесс изменения сравнительных коэффициентов к выгоде для социализма»[242].

При этом Троцкий считает одним из важнейших аспектов активное участие в международном разделении труда при развитии производительных сил. На уровне производства, достигнутом при переходе к империализму и характеризующемся растущей интернационализацией и экономической взаимозависимостью, уже ни одна страна не может только своими ресурсами осуществлять постоянное обновление и революционизирование производительных сил, необходимое для подъёма производительности труда до такого уровня, чтобы она не отставала от более развитых стран. Это верно и для социалистической страны, даже если она, как Россия, располагает огромными запасами сырья, материалов и рабочей силы. Не только и не в первую очередь проблема прежней отсталости преграждает путь к окончательному построению социалистического общества в одной отдельной стране, потому что её можно преодолеть, и она уже успешно преодолевается. Это доказывают достижения советской промышленности 1925 года, проанализированные Троцким.

Но даже и столь высоко развитая индустриальная страна, как Англия, в изоляции не смогла бы построить социалистическое общество, она была бы так же вынуждена через мировой рынок принимать участие в международном разделении труда и могла бы достигнуть полного построения социализма и перехода на более высокую фазу коммунизма только в международном сотрудничестве нескольких социалистических стран.

> «Мировое разделение труда не есть такое обстоятельство, которое можно скинуть со счетов. Всемерно ускорить собственное развитие мы можем только умело пользуясь ресурсами, вытекающими из условий мирового разделения труда»[243].

Если убедительные успехи Советского Союза в строительстве социализма на практике показывают, что рабочий класс способен создать более справедливое общество, в котором экономические, социальные и культурные проблемы решаются в интересах трудящихся, то это может ускорить и ускорит развитие международной революции — и возникнут новые социалистические государства. «Вопрос о победе социализма решается проще всего при допущении, что пролетарская революция развернётся в Европе в ближайшие годы. Этот „вариант“ никак не является наименее вероятным», считал Троцкий. Свой оптимистический взгляд он обосновывал указанием на противоречия и кризисное состояние экономики капиталистической системы. Но он также пояснял, что для этого не может быть твёрдых гарантий.

Троцкий в этой работе, не входя в прямую полемику, изложил аргументированную критику и ответ на примитивные идеи Сталина об автаркическом пути развития социализма в России. Сталин не отреагировал на эти аргументы, он продолжал считать их капитулянтской идеологией и предательством социализма. Но Бухарин, кажется, по крайней мере заметил эти идеи, хотя и он, очевидно, считал их неважными. В своей речи на XV партконференции ВКП(б) в октябре 1926 года он впервые говорил об этой проблеме.

> «Мне кажется, что нужно троякого рода вопросы решать при обсуждении проблемы о построении социализма в одной стране. Первое — о внутренних ресурсах и о внутреннем сочетании сил, — это есть в сущности вопрос о характере нашей революции. Второе — об интервенции и опасности вооруженного подавления нас буржуазией. И, наконец, третье — о давлении на нас мирового хозяйства. Я думаю, что ответить на эти вопросы нужно таким образом: внутреннего сочетания сил и внутренних ресурсов у нас достаточно для построения полного социалистического общества; гарантией от интервенции и войн может служить только победоносная международная революция; давление же мирового хозяйства есть громадная трудность для нас, но трудность вовсе не непреодолимая. Так надо ставить вопрос, таков ответ на те вопросы, которые здесь ставились»[244].

Но вместо того, чтобы исследовать, какие следствия вытекают из зависимости социалистического советского развития от мирового рынка и от международного разделения труда для эффективного формирования экономической политики при строительстве социализма, он обвиняет Троцкого в том, что тот лишь приписывает сталинскому руководству взгляд, что «что победа международной революции в ближайшее десятилетие невозможна. Это есть клеветническая постановка вопроса со стороны т. Троцкого»[245], утверждает он, хотя это никак не соответствует взглядам Троцкого. Экономист Бухарин не видел последствий для теории социализма в одной отдельной стране.

Новая сталинская теория социализма в одной отдельно взятой стране сначала не была связана с определёнными идеями о необходимом периоде времени для построения социалистического общества в Советском Союзе. Но Бухарин, позднее взявшийся за задачу детальнее разработать её и связать с экономической политикой, осознавал, что для этого нужно очень длительное время. Поэтому он и говорил о «черепашьем шаге», которым будет постепенно достигнут прогресс. В этом он по крайней мере отчасти был согласен с Лениным, так как тот исходил из мысли, что для построения социалистического общества из-за неблагоприятных исходных условий и из-за других неопределённостей требуется довольно долгое время, не рискуя давать более точные прогнозы или предсказания.

Есть целый ряд указаний, из которых однозначно ясно, как Ленин смотрел на этот вопрос. Например, в докладе 29 апреля 1918 года он говорил: «Едва ли и ближайшее будущее поколение, более развитое, сделает полный переход к социализму»[246]. В речи 4 декабря 1919 года он сказал:

> «Мы знаем, что сейчас вводить социалистический порядок мы не можем, — дай бог, чтобы при наших детях, а может быть, и внуках он был установлен у нас»[247].

У Ленина есть и другие указания на это, но и они по большей части исходят из того, что нужно рассчитывать на время от тридцати до пятидесяти лет, пока социалистическое общество в России сможет быть полностью установлено. Почему он рассчитывал на столь долгое время? Во-первых, потому, что он знал, что в ещё «полуварварской» стране сначала нужно создать цивилизованные предпосылки более высокого общественного строя. Для этого нужен был экономический, социальный и прежде всего культурный догоняющий процесс, в котором нужно было с трудом наверстать всё, что в развитых европейских странах капитализм и буржуазное общество уже создали. Но кроме того, Ленин также осознавал зависимость внутреннего развития Советской России от международных условий, от антагонистического противостояния и соревнования, которое неизбежно возникнет между двумя общественными системами — строящегося социализма и капитализма, осознавал зависимость советской экономики от мирового рынка и от международного разделения труда в развитии производительных сил. Поэтому совершенно понятно, почему он считал чистой спекуляцией делать более точные указания времени.

Для Ленина было вне сомнений, что успех социализма в России в решающей мере будет зависеть от продолжения международной социалистической революции. Об этом он высказывался столь часто и недвусмысленно, что позднейшие попытки Сталина и его сторонников представить такого рода утверждения «троцкизмом» просто смешны.

В речи 23 апреля 1918 года он сказал об этом:

> «Наша отсталость двинула нас вперёд, и мы погибнем, если не сумеем удержаться до тех пор, пока мы не встретим мощную поддержку со стороны восставших рабочих других стран»[248].

То, как он и другие руководители большевиков расценивали ситуацию после Октябрьской революции, очевидно и из его следующих высказываний 5 июля 1921 года:

> «Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции невозможна. Ещё до революции, а также и после неё, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, капиталистически более развитых, или, в противном случае, мы должны погибнуть. Несмотря на это сознание, мы делали всё, чтобы при всех обстоятельствах и во что бы то ни стало сохранить советскую систему, так как знали, что работаем не только для себя, но и для международной революции»[249].

Большевики, осуществляя Октябрьскую революцию стремились не только к национальному развитию России, но и к международному развитию социалистической революции, которую они как интернационалисты всегда понимали как взаимосвязанный процесс.

Сталин также неоднократно заявлял, что Октябрьская революция и социалистическое строительство в Советском Союзе имеют международный характер, но это оставалось в основном лишь декларацией, так как он не был готов серьёзно рассматривать связанные с этим важные проблемы. Это очень ясно проявилось, среди прочего, во внезапном повороте его политики после 1928 года, когда он прежний курс социалистического строительства, определённый по сути бухаринскими концепциями, осудил как «правый капитулянтский уклон» и перешёл к насильственно ускоренной принудительной коллективизации сельского хозяйства и к чрезвычайно ускоренной индустриализации страны. В противоположность идеям очень долгого периода строительства социалистического общества, которые он как часть прежней партийной линии одобрял и по крайней мере неявно представлял, теперь он заявил, что построение социализма может и должно завершиться за десять лет. А затем он объявил в 1936 году, что социалистическое общество в основном построено и готово, так что переход на следующую более высокую фазу коммунизма становится очередной стратегической задачей.

Естественно, это имело весьма заметные последствия для его теории социализма в одной стране, так как это дало ей новые содержательные определения. Хотя Сталин не развил их теоретически в буквальном смысле, они вытекали из практической деятельности по реализации такого социализма, так же как и из возникавшего содержания и характерных черт этого общества. Они выражались в советской модели социализма, которая, с одной стороны, была неким идеализированным отражением реального социалистического общества Советского Союза, а с другой стороны — примитивной теоретической конструкцией, которая уже лишь отчасти имела отношение к гуманистическим идеалам социалистического общества, соответствующим положениям марксистского научного социализма. В ней социалистическое общество автоматически связывается с политической системой власти, объявляемой социалистической демократией, но в реальности являющейся диктаторской системой, основанной преимущественно на принудительных методах и чрезмерном применении насилия, но, с другой стороны, также связанной и с огромным экономическим, социальным и культурным прогрессом, который без сомнения был в интересах всех трудящихся, хотя ещё и при относительно низком материальном уровне жизни.

Бухарин в 1936 году ещё имел достаточно честности и смелости открыто сказать, «что наш социализм ещё социализм нищий» и что «не нужно этого бояться»[250]. По всем объективным причинам, обусловленным предыдущей историей, в то время он ещё не мог быть зажиточным социализмом. Несмотря на большой социальный прогресс, жизненный уровень в целом оставался бедным и не мог достичь среднего уровня жизни богатых капиталистических стран. Для этой цели нужна была бо́льшая длительность напряжённой работы.

> «Мы нисколько не должны стыдиться того, что наш социализм, который строим мы, является неизбежно отсталым типом социалистического строительства», писал он в книге, предназначенной для заграницы, и объяснял далее: «Не наша в том вина; но мы можем быть вполне уверены, что у нас есть возможности для бесконечного продвижения вперёд, для совершенствования этих форм, для изживания нашей отсталости, для всё ускоряющегося перехода к действительно полному типу социалистического общества»[251].

Но эти реалистические оценки и перспективы были отброшены резкой сменой курса, которую навязал Сталин с 1929 года.

Его новая партийная линия ускоренной насильственной коллективизации и ускоренной индустриализации с целью якобы за десять лет преодолеть столетнюю отсталость, имела своей обратной социальной стороной чрезвычайное снижение жизненного уровня как сельского, так и городского населения, которое длилось некоторое время и было преодолено только в конце 1930-х годов. Провозглашённая теперь Сталиным победа социализма должна была обязательно привести к большому расхождению между якобы благополучным обществом и, к сожалению, всё ещё скромными условиями жизни значительного большинства населения. Сталин, очевидно, не желал признавать этого, продолжая считать возможным на основе столь нищего каркаса социализма сразу перейти к коммунизму, к обществу материального изобилия, без классовых различий и со всеми условиями для свободного развития всех. Даже после окончания Второй мировой войны, принесшей столь огромные разрушения Советскому Союзу, он настаивал на том, что коммунизм можно построить. В интервью от 17 сентября 1946 года он сказал журналисту Александру Верту: «„Коммунизм в одной стране“ вполне возможен, особенно в такой стране как Советский Союз»[252].

Что выйдет, если мы подведём итог теоретического содержания, истории и практических результатов сталинской теории социализма в одной стране с сегодняшней точки зрения?

В отношении теории на самом деле речь не идёт о какой бы то ни было теории, тем более марксистской, так как она не выводима логически из основных положений и принципов марксизма, а основывается лишь на нескольких малочисленных ленинских цитатах, вырванных из своего исторического контекста, да ещё и неверно интерпретированных, а кроме того, она не обладает достаточной эмпирической базой. Её ядром является недоказанное утверждение. Даже более чем 70-летняя история Советского Союза не может предоставить ей эмпирического обоснования, совсем напротив: именно она является эмпирическим доказательством её неверности и недопустимости. Этот вывод остаётся верным даже несмотря на то, что и до сих пор прояснены не все вопросы, связанные с этой проблемой.

С исторической точки зрения выходит, что исходные мотивы для создания этой «теории» находились, с одной стороны, в объективно обусловленных нуждах общественного развития Советского Союза на его ранней стадии, а с другой стороны — в попытке Сталина выстроить позиции против Троцкого и при этом показать себя самого теоретиком марксизма. Этим отчасти объясняются такие недостатки, как отсутствие теоретической целостности и аргументации, внутренние противоречия, чрезвычайная поверхностность, а также игнорирование общественной реальности и практических политических результатов её применения.

Практические результаты этого сталинского «открытия» проявились в историческом развитии: не удалось в великом и могучем Советском Союзе построить социализм, не удалось осуществить переход к коммунизму, что планировала программа КПСС 1961 года, полностью основываясь на сталинской концепции. На этой основе правящие партии «социалистического лагеря» также не смогли объединить и использовать потенциал социалистических стран для развития социализма как международной системы таким образом, чтобы экономическое соревнование с капиталистической системой имело успешные перспективы.

Каждая социалистическая страна строила социализм для себя «в своих цветах», в то время как якобы гораздо более развитый Советский Союз намеревался в одной своей стране перейти к коммунизму. Ретроспективно, к сожалению, нельзя не констатировать, что в результате этой сталинской теории и политики возникла лишь несовершенная, недостаточная и отмеченная искажениями форма социализма, во многих отношениях походившая скорее на карикатуру научного социализма, чем на реализацию его идей[253].

### 4.5. Сталинская теория нации

Обычно к важнейшим теоретическим достижениям Сталина причисляют его различные работы о национальной проблеме. Действительно, он занимался этим ещё в самом начале своей революционной деятельности на Кавказе, поскольку несмотря на то, что он как семинарист-богослов поначалу был под влиянием грузинского национализма, возникшего как реакция на национальное угнетение Грузии царской Россией, в своей практической политической деятельности он сразу столкнулся с многонациональным составом не только населения Грузии, но и социал-демократической организации. Поэтому он не только в Тифлисе, но и в Баку вновь и вновь встречался с возникавшими в результате этого национальными предрассудками, национальным эгоизмом и спорами на национальные темы.

Уже в некоторых своих ранних публикациях он критиковал взгляды анархистских социал-федералистов, касавшиеся «национального духа» и его защиты, причём в догматической манере категорически отрицая, что нечто похожее на национальный дух вообще может существовать, что «наука давно доказала устами диалектического материализма». Кроме того, он довольно свысока относился к сторонникам этого взгляда, хотя ещё не продемонстрировал даже следа теоретической аргументации. Но что касается отношения социал-демократической партии к национальностям, он с самого начала понял правильность и необходимость организации всех рабочих независимо от их различной национальной принадлежности, поскольку их классовые интересы, их противники и их цели — одни и те же. Всякая национальная раздробленность при организации в национальные рабочие партии лишь ослабила и дезорганизовала бы их борьбу, так как это помешало бы объединению наций и помогало бы национальным предрассудкам.

В этом его взгляды полностью совпадали со взглядами Ленина, чьи статьи в «Искре» он не только усердно читал, но и популяризовал собственными статьями в небольшой грузинской газете «Брдзола».

Поэтому было немало причин, чтобы Ленин заинтересовался этим кавказцем, и когда он в апогее периода реакции в царской России срочно нуждался в поддержке своих позиций в тогда довольно ослабевшей и малочисленной партии, он пригласил Сталина в Краков. Ленину нужны были не только соратники в борьбе за единую партию, поскольку и в ней существовали тенденции разделения на национальные секции, в чём особенно был активен еврейский Бунд. Ему нужен был ещё и надёжный сотрудник для легальной газеты «Правда», выходившей в Санкт-Петербурге, поскольку он был совершенно недоволен руководством и работой редакции.

Визит Сталина к Ленину в эмиграции имел два прямых результата, которые впоследствии оказались важными в теоретическом и практическом отношении. Во-первых, Ленин предложил ему использовать свои знания и опыт в национальной проблематике, чтобы глубоко переработать короткую статью, написанную для зарубежного издания «Социал-демократ», и расширить её, детально представив программу партии по национальному вопросу. Во-вторых, он пригласил его сотрудничать в редакции «Правды», так что Сталин теперь стал партийным работником всероссийской важности. По воспоминаниям Н. К. Крупской, Ленин целыми днями беседовал со Сталиным по теме национального вопроса, а затем предложил ему поехать в Вену, чтобы там изучить литературу австрийских марксистов по национальной проблеме многонационального государства Австро-Венгрии.

Сталин должен был критически рассмотреть взгляды Бауэра и Реннера, так как те были не только против единой марксистской партии для рабочих всех национальностей Австрии, из-за чего они уже расформировали изначально единую партию на много партий, организованных по национальному принципу. Они были также против выдвигавшегося Лениным требования права на демократическое самоопределение наций, так как они, вопреки реальным интересам пролетариата, хотели сохранить реакционное многонациональное государство Австро-Венгрию при господстве немецкой национальности.

С таким поручением Сталин поехал в Вену, где он встретил Бухарина, а также шапочно познакомился с Троцким. Поскольку Сталин не знал немецкого, Бухарин, вероятно, помогал ему при изучении работ Реннера и Бауэра по национальному вопросу и переводил для него цитаты, позже вошедшие в работу Сталина. Кажется, он не испытывал особого энтузиазма в отношении поручения, данного Лениным — как «практик» он не особо интересовался серьёзной теоретической работой и в письме к большевистскому депутату Думы Малиновскому (который впоследствии оказался шпионом и агентом царской охранки) писал, что в Вене он пишет «всякую ерунду»[254].

С черновиком своей работы он вернулся к Ленину, и тот с ним подробно обсудил его и, вероятно, ещё и отредактировал. Полная статья, по предложению Ленина, вышла в конце 1913 года под названием «Национальный вопрос и социал-демократия» в легальном русском журнале «Просвещение» и в 1914 году в виде брошюры под названием «Марксизм и национальный вопрос». Однако в то время с ней, видимо, не познакомились сколько-нибудь широкие круги.

Поскольку эту работу в целом можно считать достаточно успешной, так как в ней были понятно и убедительно изложены программные принципы большевиков, а критический разбор взглядов австрийских социал-демократов отличается хорошей аргументацией — литературные качества, которые у Сталина в других местах едва ли можно найти, — то об авторстве этой работы ходили разные слухи.

Они основываются на том факте, что стиль и манера аргументации заметно отличаются от остальных работ Сталина. Если сравнить остальные произведения Сталина, особенно статьи того времени, с этой брошюрой, то нельзя избавиться от впечатления, что здесь заметен другой почерк, по крайней мере частично. Действительно, бросается в глаза, что работа «Национальный вопрос и ленинизм», которую Сталин написал в 1929 году, даже и близко не достигает этого уровня. Во всяком случае, даже Троцкий оценил её весьма положительно такими словами:

> «„Марксизм и национальный вопрос“ представляет, несомненно, самую значительную, вернее, единственную теоретическую работу Сталина. На основании одной этой статьи, размером в 40 печатных страниц, можно было бы признать автора выдающимся теоретиком. Остаётся только непонятным, почему ни до того, ни после того он не написал ничего, сколько-нибудь приближающегося к этому уровню. Разгадка таится в том, что работа полностью внушена Лениным, написана под его ближайшим руководством и проредактирована им строка за строкой»[255].

Даже с учётом того, что Троцкий относился к своему врагу Сталину с предубеждением, эта оценка определённо содержит зерно истины.

Высказывалось также предположение, что Бухарин был если не автором, то по крайней мере соавтором этого произведения, так как он, видимо, по поручению Ленина помогал Сталину в этой работе. Но это очень маловероятно, так как Бухарин в то время выступал против взглядов Ленина по национальному вопросу (в частности, полностью отвергал право наций на самоопределение) и, кроме того, открыто признавал, что не очень разбирается в этих проблемах[256].

Несмотря на в целом хорошее качество этой работы, у неё есть фундаментальный недостаток: успешные части с объяснением и аргументацией национальной программы большевистской партии и с критическим разбором оппортунистических взглядов Бауэра и Реннера на национально-культурную автономию, очень правильно разоблачённых как утончённая форма национализма, предваряются слабой и малоубедительной первой главой, в которой Сталин представляет свою теорию нации.

Сразу бросается в глаза, что он даже не упоминает многочисленные важные высказывания Маркса и Энгельса по многим существенным аспектам этого крупного комплекса проблем, даже важные высказывания Ленина на эту тему не играют роли. Главным источником его знаний о нации совершенно очевидно была книга австрийского социал-демократического теоретика Отто Бауэра «Вопрос национальностей и социал-демократия»[257]. Он позаимствовал у него существенные элементы своего определения нации, а также подход для объяснения нации как общественного феномена. Таким образом он пришёл к следующему определению, которое он считал марксистским:

> «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры».

Кроме того, это определение поясняется следующими фразами:

> «Достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией. […] Только наличие всех признаков, взятых вместе, даёт вам нацию»[258].

В чём состоит зависимость Сталина от идеалистических воззрений Бауэра? Она не заметна с первого взгляда, так как Сталин, естественно, попытался марксистски интерпретировать эти заимствованные элементы, что, однако, не удалось. В полном согласии с уже господствовавшими тогда в буржуазной социологии взглядами Бауэр считал, что общность культуры лежит в основе нации, но этот взгляд, как излагает Сталин, слишком поверхностен, так как в реальности общность культуры является также общностью характера, а та, в свою очередь, исторически вырастает из общности судьбы. Так Бауэр пришёл к своему определению:

> «Нация — это вся совокупность людей, связанных общностью судьбы на почве общности характера»[259].

Однако это не имеет отношения ни к материалистической, ни тем более к марксисткой концепции, хотя Бауэр считал себя марксистом и считался одним из крупнейших представителей «австромарксизма». Несмотря на то, что оба главных понятия по содержанию остаются неясными и туманными, Бауэр понимает их совершенно в отрыве от соответствующих общественных условий, без контекста общественной формации и её материальных условий существования, так что «нация» неизбежно превращается во внеисторическую абстракцию. При желании можно найти такие «общности» на всех исторических ступенях развития человечества. Бауэр действительно идёт по этому пути, представляя нацию как вечную форму общественной жизни, существовавшую ещё с первобытного общества. При этом нация, по его мнению, всегда переносится и создаётся только людьми, составляющими культурную общность. В первобытном обществе это были все люди, так как ещё не произошло разделения на классы.

В дальнейшей истории, после того как в результате возникновения частной собственности на средства производства и экономической эксплуатации возникли антагонистические классы, культурная общность разрушилась, и поэтому нация содержала в себе уже только правящие классы, которые могли формировать общность культуры, а следовательно, и общность характера, в то время как угнетённые классы не принимали участия в нации. Только современный капитализм всё более восстанавливает широкую культурную общность, но этот процесс закончится лишь при социализме, когда классовое разделение будет полностью ликвидировано.

Этот краткий экскурс во взгляды Бауэра на нацию необходим для понимания того, почему и как Сталин был ими запутан. Концепция Бауэра основывается на строгом разделении «общности» и «общества» в смысле социолога Ф. Тённиса, понимавшего под общностью преимущественно такую совокупность людей, которая создаётся общим содержанием сознания и общей волей. Общество, напротив, не имеет такого духовного соединяющего элемента и потому является более внешней связью людей, основанной на общности[260].

Если бы Сталин внимательно проштудировал работу Бауэра — чего из-за незнания немецкого языка он, очевидно, не мог сделать — то он, конечно, заметил бы, что используемое Бауэром понятие «общность» не годится для определения нации, хотя бы потому, что тот с его помощью прямо отделяет её от общества и от его основ. Сталин верно критикует идеалистический характер взглядов Бауэра, но перенимает его неясное понятие общности, а затем пытается как можно более материалистически интерпретировать и обосновать характерные черты этой общности. Так, он попытался для выделения общности-нации определить как бы составляющие её общности как признаки, происходящие из общества.

При этом понятие общности постоянно меняло свой смысл и содержание, так как Сталин добавил к первоначальной общности — языковую общность, общность территории, общность экономической жизни, общность культуры и вместе с ней общность психического склада, что, конечно же, является эклектическим смешением совершенно разных факторов, хотя это завуалировано понятием общности, использованным для всех факторов. Но в отличие от Бауэра, Сталин считает, что нация характеризуется не только одним решающим признаком, а сочетанием их всех.

> «Существует только сумма признаков, из которых при сопоставлении наций выделяется более рельефно то один признак (национальный характер), то другой (язык), то третий (территория, экономические условия). Нация представляет сочетание всех признаков, взятых вместе»[261].

Все эти признаки имеют какое-то отношение к нации, но очень разное, поскольку в то время как некоторые из них являются основой для возникновения нации, другие являются лишь важными предпосылками, а третьи — результатами процесса возникновения нации. Всё это в данном определении смешивается без различия, и по ходу дела Сталин совершенно забывает, что он совсем недавно утверждал, что нечто вроде национального духа или национального характера, то есть психического склада, не существует и не может существовать, что́ «наука устами диалектического материализма давно доказала».

Если исходить из того, каким критериям минимально должна удовлетворять специальная марксистская теория об определённом общественном явлении, то необходимо сделать вывод, что сталинская теория нации по этой мерке обладает существенными недостатками и потому не может претендовать быть таковой. Марксистская теория нации, в идеале, должна была бы теоретически представить в историческом и логическом единстве возникновение, развитие, сущность, историческую роль и специфическую функцию нации в процессе общественной эволюции человечества. Для этого нужно было бы исследовать её взаимоотношение с экономической общественной формацией капитализма, на чьей основе она возникает и развивается как общественная форма эволюции.

При этом нужно было бы назвать возникающие уже в феодальном обществе исторические предпосылки, например, этническую и языковую гомогенизацию крупных групп людей, возникновение в особенности в абсолютных монархиях территориальных границ, объединяющих различные национальности в более крупные группы — прообразы буржуазных наций.

Движущие силы этих исторических процессов создания наций возникают и действуют прежде всего на основе формирования внутреннего рынка, который при помощи торговли и коммуникаций соединяет и интегрирует достаточно большие группы населения, в основном уже ставшие национальностями, причём чаще всего играет важную роль территориальное государство. Также нельзя недооценивать роль политических движений и идеологических факторов, которые с одной стороны возникают в этом процессе, а с другой стороны поддерживают и ускоряют его, кроме того, религия также может помогать или мешать этому процессу. Короче говоря, взгляд и определение Сталина в отношении нации страдает внеисторическим и в то же время эклектичным схематизмом, который не способен объяснить ни сложный процесс возникновения наций, ни их чрезвычайно важную общественную функцию, как необходимую форму развития буржуазного общества[262].

Из-за такого заметного контраста между этой частью работы Сталина и следующими весьма хорошими частями встаёт вопрос, почему же Ленин принял работу в таком виде. Об этом можно лишь строить предположения. Главной целью статьи было кратко представить и разъяснить программу большевиков в такой сложной области, как национальный вопрос, и при этом убедительными аргументами опровергнуть точку зрения австрийской социал-демократии, скатившейся в утончённый национализм. Эта задача в статье была решена очень хорошо, и это наверняка стало для Ленина решающим пунктом. Во всяком случае, вряд ли было возможно в этой статье сверх того разработать сколько-нибудь аргументированную марксистскую теорию нации, кроме того, для целей брошюры это тоже не было нужно.

Ведь было достаточно исходить из факта существования наций и национальностей и существования многонациональных государств с господствующими и угнетёнными нациями, таких как Россия и Австро-Венгрия, чтобы обрисовать проблемы национальной политики революционного рабочего движения. Зачем в таких условиях Ленину заставлять Сталина полностью и исчерпывающе переработать эту слабую вводную главу? Сделать это Сталин в любом случае не смог бы, хотя бы из-за незнания языков, да и он отнюдь не был воодушевлён порученной ему работой. И кроме того, тогда Ленин хотел заполучить Сталина для активной работы в партии и в редакции «Правды», так зачем было его расстраивать? Так что он, видимо, подумал: «бог с ним»[263], поскольку не мог предугадать, что эта незначительная главка когда-нибудь будет поднята в ранг теории нации.

Позже, в 1929 году, это сделал Сталин самолично, авторитетно заявив в своей работе «Национальный вопрос и ленинизм»: «Русские марксисты давно уже имеют свою теорию нации». Он процитировал текст из своей работы «Марксизм и национальный вопрос» полностью и дословно, а затем продолжил:

> «Как известно, эта теория получила в нашей партии общее признание». Из этого он заключил: «Остаётся одно: признать, что русская марксистская теория нации является единственно правильной теорией»[264].

Если четыре года назад он ещё вынужден был констатировать, что кто-то осмелился предложить другое определение ленинизма, отличное от его, то теперь он получил лишь вопрос, не стоит ли включить в определение нации ещё и государство в качестве дополнительного признака. Сталин вновь лично засвидетельствовал, что его теория нации — единственно верная. Если бы кто-то имел смелость подвергнуть сомнению верность этой теории, его первым вопросом, видимо, было бы: что означает то, что это — «русская марксистская теория»?

Является ли марксизм интернациональной теорией — каковой должна быть всякая теория — или для России верна другая, специально русская марксистская теория? Идёт ли здесь речь о русифицированном марксизме? Ведь заметно, насколько небрежно Сталин использовал марксистскую терминологию, тем более что несколько лет назад он публично резко критиковал Каменева за его беззаботное использование терминов, когда тот сказал, что диктатура пролетариата в Советской России фактически тождественна диктатуре Коммунистической партии, что тогда подняло скандал в Политбюро. Конечно, он мог хорошими аргументами отвергнуть предложение включить в определение государство, достаточно было бы указать на многие нации, не обладающие собственным национальным государством.

Но тогда Сталин использовал случай дать как бы продолжение своей первой работы «Марксизм и национальный вопрос». Так как теперь он занимался в основном социалистической нацией и судьбой наций и национальных языков в будущем, когда социализм победит в мировом масштабе. Поскольку тут речь шла только о предположениях, которые к настоящему времени стали необоснованными, мы оставим здесь этот вопрос в стороне. Однако более интересно его рассмотрение проблемы социалистической нации. В своей первой работе он констатировал, что нация является «исторической категорией определённой эпохи, эпохи подымающегося капитализма»[265].

Это, конечно, лишь наполовину верно, так как при полностью развитом капитализме нации не перестают существовать, хотя прогрессирующая интернационализация и глобализация производства при империализме уже подрывает определяющие их материальные основы существования. Но в то время победила социалистическая революция в России, страна находилась в переходном периоде от капитализма к социализму, советское общество того времени ещё не было социализмом, но уже не было и не капитализмом, а элементы обеих экономических формаций существовали одни рядом с другими и боролись между собой. Тогда возник новый и интересный вопрос, что в этом историческом процессе произойдёт с нацией. Станет ли она излишней и исчезнет, когда будет полностью уничтожен капитализм? Если бы она была связана лишь с капиталистическим обществом, то нужно было бы ожидать именно такого результата.

Теперь же выяснилось, что с помощью сталинского внеисторического схематичного понимания и эклектического определения нации, как суммы признаков, невозможно объяснить этот вопрос в рамках исторического материализма, так как эти признаки, очевидно, остаются и не меняются существенно. Территория и язык остаются, культура нации не исчезает, и национальный характер или «психический склад» тоже остаётся, если его вообще рассматривать как признак нации.

Возникает вопрос, как из этих исходных понятий можно получить новое понятие социалистической нации. Это, очевидно, невозможно. Поэтому Сталин должен был покинуть почву своих собственных определений и привнести совершенно новые аспекты, не имевшие отношения к его определению. Он теперь определил новую социалистическую нацию так:

> «Рабочий класс и его интернационалистическая партия являются той силой, которая скрепляет эти новые нации и руководит ими. Союз рабочего класса и трудового крестьянства внутри нации для ликвидации остатков капитализма во имя победоносного строительства социализма; уничтожение остатков национального гнёта во имя равноправия и свободного развития наций и национальных меньшинств; уничтожение остатков национализма во имя установления дружбы между народами и утверждения интернационализма; единый фронт со всеми угнетёнными и неполноправными нациями в борьбе против политики захватов и захватнических войн, в борьбе против империализма, — таков духовный и социально-политический облик этих наций. Такие нации следует квалифицировать как социалистические нации»[266].

Но всё это — политические аспекты, политические цели и устремления, а в конце Сталин даже упоминает «духовный облик», чем молчаливо отменяет своё прежнее утверждение, что нечто вроде «национального духа» не может существовать. Но как из перечисления политических факторов и устремлений возникает новая нация, которая должна соответствовать единственно верной теории и определению? Политические устремления и цели и духовный облик не формируют и не создают нацию. Как она должна возникнуть? Ответ Сталина на это очень прост и соответствует его идеям о способе, которым вообще происходит общественный прогресс, а именно: в основном насилием и ликвидацией старых общественных условий, в данном случае буржуазной нации.

> «На развалинах старых, буржуазных наций возникают и развиваются новые, социалистические нации, являющиеся гораздо более сплочёнными, чем любая буржуазная нация, ибо они свободны от непримиримых классовых противоречий, разъедающих буржуазные нации, и являются гораздо более общенародными, чем любая буржуазная нация»[267].

Однако решающий вопрос — как разрушенные буржуазные нации могут стать социалистическими нациями, в каких экономических, общественных, политических, идеологических и духовных процессах постепенно происходит это превращение, — в его рассуждениях не играет никакой роли: старая нация просто разрушается, а новая возникает. Что́ при этом и каким образом разрушается, остаётся столь же неясным, как и то, что́ именно теперь возникает из руин.

К каким взглядам, далёким от реальности, привела эта схематичная и эклектическая теория нации, видно из следующих высказываний:

> «Никто не может отрицать, что нынешние социалистические нации в Советском Союзе — русская, украинская, белорусская, татарская, башкирская, узбекская, казахская, азербайджанская, грузинская, армянская и другие нации — коренным образом отличаются от соответствующих старых, буржуазных наций в старой России как по своему классовому составу и духовному облику, так и по своим социально-политическим интересам и устремлениям»[268].

В чём это далеко от реальности? В том, что это было написано в 1929 году, то есть во время, когда ещё нельзя было говорить о существовании социалистических наций в Советском Союзе. Если в европейских регионах капиталистической России названные буржуазные нации (русская, украинская, белорусская) уже существовали и там уже существенно изменялись содержание и форма национальной жизни, потому что они находились в переходном периоде к социализму, то это ни в коей мере не приложимо к многочисленным национальностям, народам и этническим группам в азиатских регионах страны. Некоторые из них, возможно, уже вошли в процесс возникновения нации (например, грузины, армяне или азербайджанцы), так как там капиталистическое развитие уже началось, другие (башкиры, казахи, узбеки, таджики, туркмены) были лишь на стадии формирования элементов нации, а ещё более отсталые этнические группы по большей части ещё находились в феодальных средневековых условиях, поэтому здесь нельзя было говорить ни о нациях вообще, ни о социалистических нациях. Как видим, догматический схематизм Сталина в теории привёл к далёким от действительности иллюзорным представлениям о национальных реалиях Советского Союза 1929 года, которые были гораздо сложнее и имели гораздо больше нюансов, чем считал Сталин.

Рациональное ядро этих достаточно путаных высказываний состоит в том, что при переходе от капитализма к социализму и во время долгого и трудного строительства социалистического общества происходит сложный процесс преобразования нации. Но он становится понятным, только если понимать нацию не как общность, состоящую из суммы признаков, а как форму развития общества, объединяющую большое количество населения на территории его проживания плотной сетью экономических, общественных, политических и культурных отношений и коммуникаций в социальные единицы, в чьих рамках могут развиваться производительные силы и условия производства, культура и духовная жизнь, а также могут возникать и действовать особые национальные движущие силы общественного прогресса.

Нация прежде всего — возникающая из капиталистической общественной формации форма социализации, придающая определённую структуру большой группе людей в рамках этого общества, отделяющая её внутри определённых территорий от других групп людей и действующая как форма развития всех сфер общественной жизни, благодаря тому, что она провозглашает их прогресс национальными задачами и целями. Важнейшей материальной базой при этом является экономика, чаще всего формирующаяся в границах национального государства как национальная экономика, которая через производственные условия капиталистического способа производства создаёт плотную сеть экономических и общественных отношений, всё больше и больше гомогенизирующую и интегрирующую эту группу людей.

Обычно в этом процессе также формируется национальный язык на основе унификации существующих родственных диалектов в едином письменном языке. Его распространение в качестве литературного языка также вносит существенный вклад в формирование национальной культуры и в постепенное формирование национального характера. Но все эти процессы развития основываются на фундаменте экономических отношений капиталистического способа производства, так что совершенно невозможно говорить о нациях в народах, которые ещё находятся на докапиталистической ступени развития.

Если Сталин во всех этих отсталых народах Советского Союза в конце 1920-х годов видел не только нации, но и даже уже социалистические нации, то это было лишь плодом его волюнтаристской фантазии, а отнюдь не аргументированным ответом на вопрос, чем станет нация, когда будет построено социалистическое общество. Его представление, что буржуазная нация сначала должна быть разрушена, чтобы потом из руин, будто Феникс из пепла, возникла новая социалистическая нация, является лишь вариацией его примитивного взгляда, что общественный прогресс создаётся прежде всего насилием.

Превращение буржуазной нации в социалистическую начинается — в отличие от формирования нации — не социалистическим способом производства, а фундаментальным изменением политических условий власти, а значит, политическими взаимоотношениями классов и слоёв общества, а затем оно получает устойчивый фундамент от экономических преобразований, в чьём развитии капиталистические условия производства полностью исчезают, а социалистические условия производства во всех отношениях изменяют и определяют экономическую жизнь и тем самым образ работы и жизни людей.

На этой материальной базе постепенно общественные и личные отношения людей изменяются в сторону более солидарных отношений, возникают новые общественные и личные интересы и структуры мотивации, новые обычаи и привычки, в то время как старые традиции отчасти исчезают или приобретают новое содержание и смысл, а также постепенно возникают новые традиции. Во взаимодействии со всеми этими процессами шаг за шагом изменяется и общественное сознание людей, вся общественная психология, стереотипы мышления и поведения исподволь адаптируются к новым общественным условиям и нуждам; возникает социалистическое национальное сознание, и при этом формируются новые ценности и нормы поведения и морали. Таким образом на протяжении длительного периода времени происходит зачастую противоречивое и конфликтное преобразование всего содержания нации и национальной жизни. Этот сложный и комплексный процесс означает не разрушение буржуазной нации, а её постепенную трансформацию, которая происходит вместе с прогрессом социалистического общества в течение долгого периода и делает её необходимой формой развития нового социалистического общества.

Как показывает опыт реальных социалистических обществ, это всё-таки весьма долгий, сложный и неравномерный процесс, так как он происходит не только в материальных условиях существования людей, но и в сознании, в мышлении и чувствах, и поэтому он также отражается и перерабатывается как в сознании, так и бессознательно.

При этом возникает и новое национальное сознание, которое в то же время связано с идеологией социалистического интернационализма и потому отбрасывает и постепенно преодолевает прежние черты национального эгоизма и национального превосходства. Хотя эти процессы развивались уже на протяжении многих десятилетий, их результаты ещё вовсе не были устойчивыми и закреплёнными, как часто считалось. (К слову сказать, я тоже впадал в эту ошибку).

Тем более бессмысленными и фантастическими были идеи Сталина о социалистических нациях в 1929 году в Советском Союзе, и они конкретно показывают, насколько мало продуманными и марксистскими были его теоретические взгляды на нацию. Даже в области, в которой он якобы был ведущим теоретиком, его результаты были слабыми.

### 4.6. Философские работы Сталина

Произведение Сталина «О диалектическом и историческом материализме», написанное им специально для книги «История ВКП(б). Краткий курс», считается его основополагающей философской работой. О том, как возникал этот учебник, а также о мотивах Сталина вставить данный раздел в четвёртую главу было уже рассказано выше. С момента его появления в 1938 году сталинская версия марксистской философии считалась догмой, по которой должны равняться все философские работы.

Поскольку сталинский марксизм-ленинизм, как он был представлен в «Кратком курсе», решением Центрального Комитета был объявлен «мировоззрением партии», а текст книги считался официальной версией, утверждённой комиссией ЦК, то теперь и в философии были установлены строгие догматические рамки для будущих работ и публикаций. Марксистская философия как наука в результате потеряла свою относительную независимость, различные точки зрения в серьёзных вопросах уже вряд ли были возможны, так как они всегда измерялись по канону предписанных догм и могли быть моментально осуждены как «уклоны». Это вызвало не только значительную примитивизацию философского мышления, но и наводящее скуку однообразие многих публикаций, зачастую ограничивавшихся толкованием и популяризацией идей гениального теоретика марксизма-ленинизма. Нередко они представляли собой жалкую картину того, как автор, перескакивая от одной цитаты к другой, изо всех сил пытался вставить в текст ещё и собственные идеи.

Систематические изложения философии марксизма, существовавшие ранее в большом количестве в весьма различных версиях, полностью исчезли со сцены, они просто были изъяты из обращения. Все попытки такого рода должны были теперь следовать схематическому делению Сталина, согласно которому марксистская философия подразделяется на две части: на диалектический материализм и исторический материализм. Совершенно очевидно, что Сталин использовал ещё тридцать лет назад защищавшийся взгляд, что исторический материализм является логическим следствием и выводом из диалектического материализма, взгляд, который прямо противоречит взглядам Маркса и Энгельса на их мировоззрение и полностью противоположен их намерениям. Ни Маркс, ни Энгельс никогда не использовали понятие «диалектический материализм»; они чаще всего говорили лишь о «современном материализме», содержавшем в себе диалектику, или же о своём материалистическом мировоззрении. Энгельс несколько раз называл его также «историческим материализмом», поясняя таким образом, что этот материализм, в отличие от старого механистического или от более нового естественнонаучного материализма, рассматривает природу, так же как и общество, исторически, то есть диалектически, в постоянном движении и изменении. Понятие «диалектический материализм» было лишь позже использовано марксистским рабочим философом Иосифом Дицгеном, а затем было перенято Плехановым и Лениным.

Различные попытки разделения марксистской философии на исторический и диалектический материализм происходили и ранее, чаще всего в связи с систематизацией и структурированием. Но такое разделение всегда рассматривалось только как одна из возможностей изложения марксистской философии, и никогда — как нечто обязательное. Среди таких попыток имелась и версия, в которой исторический материализм рассматривался перед «диалектическим материализмом», то есть до более общих философских проблем, и таким образом служил для всего изложения исходным пунктом и основой. Но после появления сталинского труда больше не существовало других вариантов.

Так единое философское мировоззрение было разорвано: диалектический материализм всё более использовался как натурфилософия, разделённая на основные признаки, или как онтология, а материалистическое понимание истории, или исторический материализм, рассматривалось как приложение «ведущих принципов» диалектического материализма к обществу и истории. Оно теперь считалось формально «логическим следствием» диалектического материализма и его применением к обществу, что должно было выражать единство марксистской философии. Но поскольку эта процедура применения по сути едва ли была возможна, оно в остальном жило изолированно по предписаниям Сталина.

Всё это схематическое деление полностью противоречит подходу Маркса и Энгельса к проблеме современного материализма. Они исходили не из предварительно сформулированного «основного вопроса философии», что позже стало привычным, а из эмпирического факта существования общественного человека, который в своём материальном процессе жизни духовно-теоретически и практически-предметно овладевает окружающим природным и общественным миром, изменяет его и вносит его в свой жизненный процесс, или, иначе говоря, постепенно всё более превращает его, как исторический субъект, в объект своей деятельности. Этот процесс материально-практического и теоретически-духовного овладения миром — единственная основа для понимания природы и овладения ею путём производства, техники и науки, а также и для понимания общества, чьи структуры и формы возникают в этом процессе и в то же время отражаются и духовно перерабатываются в общественных формах сознания. Если бы Сталин в 1930 году не прекратил без результата свои философские консультации в Институте красной профессуры у Яна Стена — так как в своём утилитарном мышлении он не мог понять природу философского знания и потому ожидал и требовал от философии тезисов и ведущих принципов, непосредственно применимых к политике, — и вместо этого серьёзно работал бы над пониманием марксистского мировоззрения, то он, возможно, изучил бы «Немецкую идеологию» и получил бы более глубокое представление о марксистской философии. Но философия, которая, согласно ленинскому требованию организовать материалистическое изучение Гегеля, занималась сложной взаимосвязью идей Гегеля, Маркса и Ленина, спорила о единстве диалектики и теории познания, но не выводила из этого политических принципов и лозунгов для актуальной политики, казалась Сталину просто непригодной для использования.

Он бесцеремонно осудил её как «меньшевиствующий идеализм», который нужно разбить и искоренить. Поэтому он теперь сам вмешался в судьбы философии, создав через партийную организацию института группу молодых выпускников и сотрудников, начавших, следуя его инструкциям, борьбу против ведущих философов (Деборина, Карева, Луппола, Стена) и таким образом восставших против своих учителей. Они повели против них клеветническую кампанию под предлогом, что те под флагом ленинского этапа марксистской философии защищают «меньшевистский идеализм», что является, по их мнению, особо утончённой формой ревизионизма и должно быть политически осуждено как проводник меньшевизма и троцкизма.

В результате этой битвы на «философском фронте» обвинённые потеряли не только своё положение, но и — за исключением Деборина — свои жизни, став жертвами начинавшихся репрессий. Философский фронт был теперь под руководством молодых «красных профессоров», во главе с Митиным, Юдиным и Константиновым, воспринявшими все решающие положения и прежде всего, конечно, теоретические установки Сталина. Под руководством М. Б. Митина позднее была написана книга «Диалектический материализм», вышедшая в 1934 году и стремившаяся выполнить сталинские требования. По-видимому, эта книга послужила Сталину основой для его краткого очерка «О диалектическом и историческом материализме». Однако эта книга была значительно выше по качеству, чем сталинский очерк, и во времена своего появления могла считаться серьёзной и даже вносящей новый вклад попыткой дать системное изложение марксистской философии.

Разработка изложения исторического материализма по инструкциям Сталина замедлилась, оно было подготовлено только после войны и появилось в 1950 году в виде обширного труда «Исторический материализм» под редакцией Ф. В. Константинова. Его структура и идеи в сущности совпадали с разделом об историческом материализме в «Кратком курсе».

Прямое вмешательство Сталина в философию, таким образом, оказало фундаментальное и долговременное влияние на всю дальнейшую работу и развитие советской философии. Оно касалось прежде всего систематических основных тем марксистской философии, в которых всё больше проявлялся догматический схематизм, тем более что даже ранние философские произведения Маркса, изданные в своё время Рязановым, а также «Немецкая идеология» теперь почти не рассматривались и не изучались, поскольку Сталин их игнорировал. Это привело, среди прочего, и к тому, что важные ранние произведения даже не были помещены в немецкое издание произведений Маркса и Энгельса (MEW) и лишь позже смогли появиться в дополнительном томе.

По прямому вмешательству Сталина и «Философские тетради» Ленина не были помещены в собрание его сочинений, и тоже вышли позже в дополнительном томе.

Но ещё оставалось несколько больше пространства и свободы действий в области истории философии, не в последнюю очередь потому, что специалисты в этой области были менее затронуты чистками и репрессиями. Поэтому в годы после выхода «Краткого курса» удалось начать работу над обширной «Историей философии», которая в начале 1940-х годов вышла в трёх томах под редакцией Александрова, Быховского, Митина и Юдина. Руководство над этой работой было полностью в руках молодых сторонников Сталина в философии.

Митин и Юдин получили не только важные назначения в области философии (директорские посты, руководство редакцией журнала «Под знаменем марксизма»), они также были вознаграждены избранием в Академию наук. В то время к ним присоединился ещё более молодой Г. Ф. Александров, который стал новым заведующим отделом пропаганды ЦК. (Стецкий, который, будучи прежним завотделом, принимал активное участие ещё в подготовке «Краткого курса», уже в 1938 году был арестован и расстрелян).

Александров в 1946 году также был избран членом Академии наук, но вскоре после этого за свою слишком поверхностную и слишком «объективистскую» книгу «История западноевропейской философии» попал под огонь сталинской критики, выполненной Ждановым в его печально известном выступлении в Институте философии Академии наук в 1947 году. Интересно, что потом и Константинов на некоторое время стал заведующим отделом пропаганды ЦК: таким образом, с начала 1930-х годов всё время существовала очень тесная связь «философского фронта» с высшим руководством ВКП(б).

Трёхтомная «История философии» была первым марксистским изложением истории философии от античности до новой эпохи. Это было, несомненно, серьёзное научное достижение, заслуживающее большого признания, которое, впрочем, получили в большей мере редакторы, чем многочисленные авторы-специалисты, хотя в кругу специалистов, конечно, было известно, что редакторы не были особыми знатоками в этой области.

Но Сталин не принял третий том «Истории философии», поскольку тот широко и положительно представил классическую немецкую философию, особенно гегелевскую. Это Сталин подверг резкой критике — может быть, и под влиянием военных обстоятельств, поскольку этот том вышел лишь в 1944 году, и Сталин, возможно, увидел в гегелевской философии государства и права некий источник реакционной идеологии — и осудил верную оценку гегелевской философии как одного из важнейших источников марксизма, как неправильную и немарксистскую.

В этом контексте он сформулировал тезис, что «гегелевская философия была аристократической реакцией на французскую революцию и французский материализм». Этот приговор, который нельзя найти ни в одном письменном источнике, с тех пор постоянно распространялся и нанёс заметный ущерб, так как он, исходя от Сталина, во времена культа личности многими рассматривался серьёзно. Он привёл не только к совершенно необоснованному принижению гегелевской философии, но и к ненужным дискуссиям и серьёзным последствиям. Например, обширный труд Дьёрдя Лукача «Молодой Гегель», который тот писал, будучи в эмиграции в Советском Союзе, и закончил в 1944 году, не смог там появиться.

Только после смерти Сталина осуждение Гегеля, против которого в ГДР энергично протестовал ещё Вольфганг Харих, было исправлено и в СССР.

Для критического анализа этого произведения Сталина нужно было бы написать отдельную книгу, так как это краткое пособие является таким схематичным упрощением, вульгаризацией и догматизацией богатого содержания марксистской философии, что фактически ни один тезис в нём не может остаться без анализа и критического опровержения. Основной недостаток этого очерка состоит прежде всего в том, что Сталин совершенно не понимал особую природу философского знания, поскольку он рассматривал его по своему статусу как любую конкретную науку, занимающуюся определённой областью природной или общественной реальности и исследующую её строение и законы, чтобы из полученных знаний получать практически полезные приложения для человеческой деятельности в разных сферах общества.

Не принимая во внимание, что философские знания находятся на совершенно другом уровне абстракции и обобщения, он ожидал и от марксистской философии прямых инструкций для практической деятельности, и главным образом для политики Коммунистической партии, так как он понимал её как мировоззрение партии. Попытка из философских воззрений (которые посредством многих ступеней общественной практики и познаний конкретных наук получают свои концепции путём обобщения на более высоком уровне абстракции, чем конкретные науки) вывести прямые политические ведущие принципы и лозунги, что Сталин постоянно пытался осуществить, ведёт с одной стороны к абсурдной вульгаризации и дискредитации философии, а с другой — к совершенно безосновательному предположению, что такими бессодержательными формулами можно получить ключ к решению всех проблем практики и политики.

Очерк Сталина хвалили и философы, за то что он якобы даёт элементарное введение в основные идеи марксистской философии на очень понятном языке, доступном для всех. В специальной книге «Сталин как философ», которую Виктор Штерн опубликовал по случаю 70-летия Сталина, говорится:

> «Только такой великий исследователь и мыслитель, как Сталин, мог выполнить задачу создать настоящее классическое полное изложение диалектического и исторического материализма, которое мы сегодня имеем в сталинской работе „Основы диалектического и исторического материализма“»[269].

Великие достоинства этой работы описываются следующими словами:

> «Не имеющему равных по научной ценности содержанию этой сталинской работы соответствует и её совершенная форма. Простота и ясность языка, прозрачность структуры, логичность выводов, сжатая концентрация на сути без вреда для целого, убедительная понятность, связанная с исчерпывающей глубиной — не случайные достоинства этого сталинского произведения, а отражение теоретического совершенства его содержания»[270].

Этот хвалебный гимн является весьма интересной иллюстрацией того, как не только способность к познанию, но и обычный человеческий разум подрывается и деформируется доктринизацией, которой в течение долгого времени было подвержено мышление членов коммунистических партий из-за культа личности, в результате чего такие абсолютно необоснованные суждения могли высказываться даже добросовестно[271].

Но отнюдь не все читатели присоединились к мнению о простоте и ясности языка и о понятности. Уже на большом совещании Политбюро ЦК ВКП(б) с пропагандистами по случаю издания «Краткого курса» в октябре 1938 года многие высказывали критические замечания о том, что они не понимают второго раздела четвёртой главы. Изложение основных идей происходит односторонне в настолько упрощённом виде, что читатель в конце не становится более образованным, так как он получает лишь совершенно поверхностное представление о марксистском мировоззрении, которое однако якобы чрезвычайно важно для политики. Многие из использованных основных понятий не имеют ни ясных определений, ни единообразного использования, а схематические упрощения неизбежно ведут к совершенно поверхностному полузнанию, не имеющему никакой практической пользы, зато способному вызвать у многих работников необоснованное чувство превосходства.

Сталин подразделил воззрения диалектического материализма на четыре основные черты диалектики, в то время как материализм у него имел три основных черты. Что такое философская основная черта, осталось при этом без объяснения, так как диалектические законы и связанные с ними категории, конечно, нельзя понимать как основные черты. Вместе с тем в этой схеме диалектика считается только методом, в то время как материализм представляется теорией, что является очень грубым упрощением, так как материалистическая диалектика — не только метод, но и общая теория познания, а многие аспекты материализма имеют также методическую важность. Сталин просто противопоставляет диалектику «метафизике», что должно быть непонятно для философски необразованного читателя, во-первых, потому что метафизика не существует как «антидиалектика», а во-вторых, потому что он не мог быть знакомым с настоящей философской метафизикой в смысле «Первой философии» Аристотеля, из которой возможно — с большими оговорками — вывести недиалектический способ мышления.

Это схематическое подразделение, или, точнее, втискивание марксистской философии в четыре основные черты диалектики и в три основных черты материализма стало обязательной структурой диалектического материализма, которой должны были придерживаться все авторы. Учебники и изложения марксистской философии, построенные на совершенно других принципах, изданные в 1920-х годах, которых было несколько, и которые к тому же были весьма интересными, были выведены из обращения, и их больше нельзя было найти. Это привело, естественно, к скучнейшей монотонности преподавания философии в университетах и вузах, которое иногда превращалось просто в зазубривание сталинских основных черт.

Объяснение основных черт происходит всегда с точки зрения политических нужд, так как необходимо вывести ведущие принципы и лозунги, которые можно применять на практике. Например, одна из основных черт объясняется так:

> «Для диалектического метода важно прежде всего не то, что кажется в данный момент прочным, но начинает уже отмирать, а то, что возникает и развивается, если даже выглядит оно в данный момент непрочным, ибо для него неодолимо только то, что возникает и развивается»[272].

Политическое использование этого «философского положения» состоит в убеждении, что буржуазия хоть ещё и выглядит крепкой и сильной, но в реальности уже умирает, в то время как рабочий класс развивается и потому представляет новое и неизбежно победит, так как он неодолим. А политический лозунг, который из этого можно вывести, гласит:

> «Значит, чтобы не ошибиться в политике, надо быть революционером, а не реформистом»[273].

Этого достаточно в качестве примера для объяснения, что таким образом, несомненно, нельзя понять диалектику и изучить диалектическое мышление. Такими банальными изречениями, которые могли бы исходить из уст Далай-ламы, не достигают знаний, а лишь дискредитируют марксистскую философию.

Материализм там объясняется в противопоставлении с идеализмом, причём оба основных течения философии преподносятся как заранее данные, без малейшего упоминания исторических и общественных условий, которые привели к столь противоположным мировоззрениям. При этом идеализм в своём кратком изложении показан как настолько абсурдное воззрение, что не один читатель, наверное, спрашивал себя, как философы могли прийти к таким бессмысленным идеям, как «мировой дух» или «вечная идея», потому что тот факт, что мир материален, каждый человек ведь постоянно испытывает в практической жизни и в труде, так же как испытывает и то, что нельзя смешивать мышление и сознание с материальным миром и его вещами.

То, что идеализм считает, кроме того, что мир непознаваем, конечно, такая же глупость, потому что если бы так было, люди не могли бы строить и использовать ни дома, ни автомобили, ни корабли, ни самолёты. Зачем долго думать и спорить об этих очевидных вещах, и какую пользу это может иметь для политической работы, в самом деле непонятно. Вполне можно предположить, что многих из пропагандистов, которые теперь должны были работать с помощью этого текста, мучили такие сомнения. Сталин, однако, не затронул этот вопрос на большом совещании о работе пропагандистов на основе «Краткого курса».

Изложение исторического материализма в этой работе также отличается внеисторическим и отчасти прямо механистическим схематизмом, который здесь даже более важен, так как речь идёт об объяснении исторического развития человеческого общества. Сталин хоть и передаёт дословно известные цитаты из предисловия к произведению Маркса «К критике политической экономии», но по сути вовсе не следует ему; он начинает с абстрактного вопроса, являются ли «географическая среда» или «плотность населения» главными факторами в развитии общества среди так называемых «условий материальной жизни». В марксовом понимании человеческого общества речь идёт вовсе не о таком абстрактном вопросе, а об историческом взаимодействии материальных условий существования общества в исторически происходящем процессе производства материальной жизни человека, то есть во взаимодействии людей с природой через соответствующий способ производства с его производительными силами и производственными отношениями.

Среди материальных условий существования можно выделить природные, природно-общественные и общественные силы, чья роль и важность в течение исторической эволюции существенно изменяется. Например, влияние природных условий, особенно богатства природы средствами жизни и труда на ранних стадиях производства заметно больше, но уменьшается с развитием производства, в то время как на более поздних стадиях богатство природными ресурсами, которые могут служить сырьём для производства, становится гораздо важнее. Речь не идёт об упрощённом вопросе о влиянии «географической среды» вообще, а об обусловленном способом производства изменении роли этих природных или природно-общественных условий существования в жизни и в развитии общества.

Сталин совершенно не понимал этого, поэтому он пришёл к совершенно неисторическому и чисто механистическому подходу к этой проблеме, написав о нём:

> «Географическая среда […] ускоряет или замедляет ход развития общества. Но ее влияние не является определяющим влиянием, так как изменения и развитие общества происходят несравненно быстрее, чем изменения и развитие географической среды»[274].

Это высказывание по сути ни о чём, так как совершенно неясно, каким образом географическая среда влияет на развитие. Даже такие сторонники «географического детерминизма» прошлых столетий, как Боден или Монтескье, имели уже намного более точные представления о влиянии природной среды, например, географических свойств территории или климата, на общественное развитие. Но ещё более непонятно и во многих отношениях даже абсурдно то, как Сталин обосновывал свой тезис. Он писал, что за три тысячи лет в Европе сменилось уже четыре общественных строя, в то время как

> «географические условия в Европе либо не изменились вовсе, либо изменились до того незначительно, что география отказывается даже говорить об этом. Оно и понятно. Для сколько-нибудь серьёзных изменений географической среды требуются миллионы лет, тогда как даже для серьёзнейших изменений общественного строя людей достаточно нескольких сотен или пары тысяч лет.

> Но из этого следует, что географическая среда не может служить главной причиной, определяющей причиной общественного развития, ибо то, что остаётся почти неизменным в продолжение десятков тысяч лет, не может служить главной причиной развития того, что переживает коренные изменения в продолжение сотен лет»[275].

Сталин, очевидно, считал, что это очень убедительный аргумент, но на самом деле он лишь показывает, что он не знал ничего о естественной истории Земли и не понимал основную идею материалистической концепции истории. Естественная история уже много тысячелетий всё больше взаимодействует с человеческим обществом, а в результате вмешательства человека она в корне изменила своё лицо настолько, что фактически уже не существует «чистых» естественных регионов, так как геосфера тем временем превратилась в техносферу, и воздействие «антропогенного фактора» уже достигло таких масштабов, что происходят столь значительные изменения природы, что они приносят заметный вред условиям существования человечества и даже ставят их в опасность.

Столь же абсурдны и высказывания Сталина о «плотности населения» как факторе общественного развития, в которых он представляет плотность населения и рост населения частью так называемых «условий материальной жизни», не понимая, что нет смысла говорить изолированно об этом якобы факторе, так как всякий способ производства и общественная формация создают свои специфические законы народонаселения, регулирующие демографическое развитие и его общественное воздействие. И здесь Сталин применил совершенно непригодный аргумент, так как он считал, что более высокая плотность населения должна была бы производить более высокий общественный строй, если бы она была определяющим фактором. Но этот аргумент только демонстрирует, что он не понимает сути проблемы. Об этом он, однако, мог бы прочитать в «Капитале».

После исключения этих двух факторов он в конце концов приходит к настоящему отправному и решающему пункту материалистического понимания истории, к способу производства. Но и его он рассматривает в своей типичной манере: он упорядочен в знаменитые «особенности», которые имеются почти во всех его работах. Тот факт, что соответствующий конкретный способ производства формирует экономическую основу общественной формации, так что коренные изменения способа производства ведут также к изменению общественного строя, его структур и всей общественной, политической и правовой надстройки — для него лишь «особенность способа производства», а не фундаментальный закон исторического процесса.

Из этого он затем делает два вывода, теоретический и политический:

> «Значит, первейшей задачей исторической науки является изучение и раскрытие законов производства, законов развития производительных сил и производственных отношений, законов экономического развития общества»; и далее: «Значит, партия пролетариата, если она хочет быть действительной партией, должна овладеть прежде всего знанием законов развития производства, знанием законов экономического развития общества»[276].

Здесь не ясность понятий, а полнейшая путаница. Что такое законы производства, может быть, это законы технологии и организации труда, что тоже было бы возможно, но как тогда такие законы относятся к законам развития производительных сил и производственных отношений? И как теперь «действительная партия» может и должна овладеть этим малопонятным знанием, остаётся неясным, и таким образом эта задача для исторической науки, так же как и для партии, оказывается лишь агитационным лозунгом.

Здесь многое столь напутано, что нельзя даже предположить, что кто-либо способен выполнить требуемые задачи. Во-первых, историческая наука по большей части сведена к политической экономии, или же политическая экономия произвольно объявляется важнейшей частью исторической науки, что в обоих случаях бессмысленно, так как сформулированная здесь задача была, есть и будет темой политической экономии, являющейся самостоятельной наукой. Другой вопрос, что историческая наука должна опираться на знания политической экономии и принимать их во внимание. В сталинском перечислении, кроме того, не ясно, что́ нужно понимать под «законами производства» в отличие от «законов развития производительных сил и производственных отношений» и «законов экономического развития». Было ли это перечисление лишь повторением для усиления или же оно должно выражать разные вещи?

Мы не будем углубляться в детали, эти выдержки и критические замечания дают достаточную картину теоретического уровня очерка «О диалектическом и историческом материализме» и, на мой взгляд, приводят к оценке, что он малопригоден даже как элементарное введение в марксистскую философию. Хотя в течение длительного времени многие миллионы читателей, вероятно, смогли познакомиться с марксистской философией с помощью этой работы, такое знакомство фактически могло привести лишь к очень сокращённому и деформированному пониманию.

А с другой стороны, нельзя отрицать, что сталинское пособие привело к заметной дискредитации марксистской философии.

### 4.7. Существует ли теоретическое завещание Сталина?

За годы после издания «Краткого курса» Сталин до своей смерти написал лишь две небольшие работы, часто называемые его «теоретическим завещанием», в которых он якобы представил основополагающие идеи о дальнейшем развитии советского общества к коммунизму. Речь идёт о «Марксизме и языкознании» (1950) и «Экономических проблемах социализма в СССР» (1952), но они не являются краткими очерками с тематической структурой и логической последовательностью, они состоят — за исключением части «Экономических проблем социализма» — из ответов на вопросы, заданные ему языковедами и экономистами. Только вторая работа имеет отношение к фундаментальным проблемам общественного развития Советского Союза от социализма к коммунизму.

В 1950 году в Советском Союзе произошла дискуссия по вопросам языкознания, в основном в публикациях «Правды». При этом особо критиковалась языковедческая школа, основанная Н. Я. Марром, так как её представители господствовали в лингвистике и подавляли другие взгляды. После смерти Марра главой этой школы считался Мещанинов. Эта школа продолжала защищать определённые взгляды, считавшиеся «марксистской позицией» в языкознании, однако всё больше встречавшие сопротивление и уже не принимавшиеся.

Марр, очевидно, пытался поверхностно перенести определённые положения марксизма в лингвистику и таким образом пришёл к таким утверждениям, как то, что язык является частью общественной надстройки и обладает классовым характером. Из этого, естественно, вытекали абсурдные заключения, не соответствовавшие реальным фактам языковой эволюции, а также выводы, заводившие лингвистику в тупик. Сталин заметил по этому поводу:

> «Н. Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом. Он был всего лишь упростителем и вульгаризатором марксизма»[277].

В этом Сталин не был неправ, однако нередко происходили и другие попытки вносить в другие науки марксистские концепции в такой поверхностной манере, вопреки фактам, а затем объявлять это «применением марксизма», и в этом Сталин отнюдь не был безгрешен.

Достаточно вспомнить хотя бы борьбу Лысенко против генетики, достигшую апогея на большом заседании ВАСХНИЛ в 1948 году. Лысенко защищал свои неоламаркистские взгляды о прямом наследовании приобретённых свойств в том числе ссылками на диалектический материализм, осуждая положения современной генетики как идеалистическое буржуазное течение в биологии.

Советские генетики решительно защищались от этой совершенно ложной оценки и доказывали неверность утверждения о наследовании приобретённых свойств. Но дискуссия прекратилась, когда Лысенко выложил свой самый сильный аргумент, а именно, что его доклад был прочитан и утверждён Сталиным. Сталин, который, конечно, не был биологом и едва ли знал что-либо о современной генетике, решил, что давно научно опровергнутый взгляд Лысенко о наследовании приобретённых свойств — правильная позиция, соответствующая диалектическому материализму. Это были именно такие действия, которые он теперь резко критиковал по отношению к языкознанию.

Вследствие этого наиболее выдающиеся советские генетики (Вавилов[278], Дубинин и др.) были подвергнуты преследованиям и репрессиям — не без одобрения Сталина, — так как они якобы защищали буржуазную идеалистическую теорию «вейсманизма-морганизма». Это поставило серьёзные препятствия развитию биологических наук в Советском Союзе и заметно задержало его.

Но и марксистской философии это также нанесло значительный урон. «Философский фронт» под командованием Митина последовательно продолжил борьбу Сталина и Лысенко против «буржуазной идеалистической генетики» и в серии публикаций «доказал», что лишь теория Лысенко соответствует положениям диалектического материализма, в то время как генетики заблудились в дебрях идеализма. Это могло лишь дискредитировать философию и подорвать её научную репутацию.

В конечном счёте во всех таких попытках речь шла о том фундаментальном заблуждении, будто можно «применять» тезисы или даже гипотезы марксистской философии напрямую в других областях науки и практики, не принимая во внимание специфику философского знания и не уважая самостоятельный характер конкретных наук. Но именно это было характерной чертой сталинского понимания марксистской философии. Возможно, его позиция в отношении применения марксизма в языкознании была уже в какой-то мере корректировкой его взгляда, который он защищал ещё в работе «О диалектическом и историческом материализме», однако его отношение к советской генетике говорит против этого.

Сталин разъяснил, что язык не принадлежит к надстройке и не имеет классового характера, в чём он, естественно, был совершенно прав, а затем он ещё раз детально представил марксистские взгляды на отношения между экономическим базисом и общественной надстройкой. Он сам заявил, что в этом нет ничего нового, но учитывая, что марксистское образование новых кадров было недостаточно, это всё-таки имело некоторую пользу. Далее его высказывания содержат популярное изложение элементарных лингвистических знаний, чьё распространение, конечно, не может быть задачей марксистской теории, тем более, что здесь вообще не могут существовать особые марксистские взгляды, так как содержание соответствующей науки определяется своим предметом и не может быть выведено из марксистской теории. По достоверным сообщениям, эти части работы были написаны языковедами, среди них в частности Виноградовым.

В контексте формулировки Поля Лафарга из его работы о влиянии французской революции на язык о том, что там произошёл настоящий «взрыв» словарного запаса (что имело очевидно фигуральный смысл), Сталин вернулся к марксистской диалектике и притом к весьма странному взгляду. Он утверждал:

> «Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не путём взрыва»[279].

Но марксизм ничего об этом не считает, так как он оставляет языкознанию исследование того, как происходит развитие языка. Марксистская философия должна отмечать соответствующие результаты языкознания и в лучшем случае может использовать их для уточнения философских тезисов или для их исправления, но она не может предписывать ни языкознанию, ни другой науке, происходит или нет развитие её объектов путём «взрывов». Это в принципе те же самые действия, за которые Сталин критиковал Марра, но которые одобрял у Лысенко. В таком неопределённом поведении проявляется то, что отношение марксистской философии к конкретным наукам для него вовсе не было ясным.

Однако другой тезис, сформулированный Сталиным в этой работе, не только совершенно верен, но и чрезвычайно важен:

> «Общепризнано, что никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики»[280].

Он правильно осуждает ту ситуацию, когда даже самая робкая критика положения в языкознании подавлялась, преследовалась и запрещалась. Ценные специалисты и исследователи смещались и назначались на более низкие посты, и таким образом ставились препятствия развитию науки. Хоть этот взгляд и верен, однако сомнительно, шла ли здесь речь об искреннем мнении Сталина или о случае лицемерия, которые часто встречались у него. Часто он точно знает, что является правильным и объявляет это тоном полной убеждённости, но сам не только не действует в соответствии с этим, но и зачастую делает в точности наоборот. Здесь можно было бы заполнить целые страницы соответствующими случаями. В особенности судьба выдающихся советских генетиков демонстрирует его «двурушничество», как Сталин сам называл такое поведение.

Итак, совершенно оправдан вывод, что в отношении этой случайной работы Сталина речь не идёт ни о части его «теоретического завещания», ни о «новом этапе в развитии марксизма-ленинизма», как утверждали в то время льстивые комментарии и трактовки. Всё остальное — легенда культа личности, которая особенно долго оставалась жить в философии из-за того, что эта работа породила длительные дискуссии о базисе и надстройке и о соотношении языка и мышления.

Работа «Экономические проблемы социализма в СССР», напротив, рассматривает ряд важных теоретических проблем политической экономии и столь же важных практических проблем советской экономики. В этом отношении она имеет совершенно другой характер, и здесь вопрос, идёт ли речь о «завещании», правомерен. К этой последней работе Сталина побудила подготовка учебника политической экономии. Был представлен черновик авторского коллектива, он подвергся широкому обсуждению специалистов, причём возникли многочисленные разногласия, и многие проблемы остались спорными и непрояснёнными. Сталин в своей работе занял определённую позицию по этим вопросам, и кроме того, он ответил некоторым людям, задавшим вопросы, повторно и отдельно.

Первым фундаментальным теоретическим вопросом был вопрос о характере экономических законов, так как здесь ещё продолжали существовать многие заблуждения. В начале 1920-х годов Бухарин, например, защищал взгляд, что политическая экономия относится только к капиталистической системе, вследствие чего сформулированные Марксом в «Капитале» экономические законы и связанные с ними экономические категории не могут прилагаться к социалистической экономике. В практической экономической политике чаще всего господствовала идея, что планы, установленные Коммунистической партией, имеют характер законов и определяют экономическое развитие. Такому мнению способствовало и то, что экономические планы официально принимались как законы. В особенности в период ускоренной индустриализации в руководящей деятельности царил субъективизм и волюнтаризм, зачастую игнорировавший объективные условия и экономические законы. Иногда гигантские промышленные объекты начинали строиться до того, как был полностью представлен проект и составлен финансовый баланс.

Такое мышление и такой подход были не только распространены, но и пропагандировались в том числе и самим Сталиным.

> «Ссылка на так называемые объективные условия не имеет оправдания. После того, как правильность политической линии партии подтверждена опытом ряда лет, а готовность рабочих и крестьян поддержать эту линию не вызывает больше сомнений, — роль так называемых объективных условий свелась к минимуму, тогда как роль наших организаций и их руководителей стала решающей, исключительной»[281].

Это на самом деле — призыв игнорировать объективные условия и законы и впасть в субъективизм и волюнтаризм, вполне в духе выражения Сталина, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики. Это неизбежно вело к лихорадочной бурной деятельности, к ошибочному планированию, к недостаточной координации и диспропорциям, в результате чего были предопределены отсутствие материалов, простои и аварии, в те времена в основном приписывавшиеся «вредительству».

Сталин теперь в первую очередь обратил внимание на то, что законы, данные государством, не являются «законами науки».

> «Марксизм понимает законы науки, — всё равно идёт ли речь о законах естествознания или о законах политической экономии, — как отражение объективных процессов, происходящих независимо от воли людей. Люди могут открыть эти законы, познать их, изучить их, учитывать их в своих действиях, использовать их в интересах общества, но они не могут изменить или отменить их»[282].

В этой общей формулировке законы природы и законы общественного развития можно считать тождественными, если нужно лишь подчеркнуть их объективный характер.

До сих пор всё совершенно правильно, но существуют и важные различия между этими двумя видами законов, и их более детальное определение в работе Сталина вызывает затруднения. Если оставить в стороне его вновь появляющуюся уже знакомую нам классификацию по «особенностям», он видит различие между ними прежде всего в их разной длительности действия.

> «Одна из особенностей политической экономии состоит в том, что её законы в отличие от законов естествознания недолговечны, что они, по крайней мере большинство из них, действуют в течение определённого исторического периода, после чего они уступают место новым законам. Но они, эти законы, не уничтожаются, а теряют силу в силу новых экономических условий и сходят со сцены, чтобы уступить место новым законам, которые не создаются волею людей, а возникают на базе новых экономических условий»[283].

Эти формулировки демонстрируют упоминание специфики законов общественных наук в противоположность естественнонаучным, однако в этом упоминании нет никакой ясности. Вопрос независимости этих законов от людей более сложен, чем в случае законов природы, так как их зависимость от объективных условий, на которых они основываются, другая. Законы природы основываются на устойчивом взаимоотношении и взаимодействии различных элементов и сил природы в рамках определённых систем и на их взаимоотношении и взаимодействии с другими системами. Но все они существуют и движутся независимо от воли и деятельности людей. Общественные законы так же основываются на устойчивом взаимоотношении и взаимодействии материальных элементов общественной системы, но их существование не независимо от воли и деятельности людей, а именно вытекает из их сознательной деятельности.

Из этого следует, что общественные законы возникают и действуют через материальную практическую деятельность людей, так как определяющие объективные условия, на которых они основываются, являются продуктом этой деятельности. Эти законы не являются самостоятельно активной силой, просто действующей без вмешательства людей, они, напротив, действуют только через деятельность людей. Но это не отменяет их объективный характер, он лишь не таков, как в случае законов природы. Общественные законы возникают и действуют не самопроизвольно и бессознательно, как законы природы, а возникают только в активном взаимодействии объективных и субъективных факторов общественного движения и развития, и они, кроме того, действуют и проявляются только через активную практическую деятельность людей, которые, как исторические субъекты, движут вперёд общественное развитие.

Такими субъектами являются общественные классы, слои, личности, организованные в политические партии и движения, действующие согласно своим материальным и идейным интересам, так что из их совместного или противоположного влияния всегда вытекают многочисленные и разнонаправленные устремления и действия. Из этого следует, что общественные законы, в отличие от законов природы, могут проявляться лишь как доминирующие тенденции в этой многоуровневой деятельности и общественном развитии. Это действительно происходит независимо от воли единичных деятелей, а также общества и его руководящих органов, до тех пор, пока они не осознаны как законы, а когда они осознаются, то они используются сознательно, но в любом случае действуют, так как и они являются объективными законами. Поэтому в деятельности людей возникают такие господствующие тенденции, о которых они не знали и не стремились к ним. Гегель, как известно, метко назвал это «хитростью разума», потому что результат огромного количества практических действий чаще всего совершенно не совпадает с тем, к чему стремились те, кто действовал.

Сталин неверно понимал эту специфику объективности общественных законов, из-за чего он, несмотря на различные оговорки, склонен был рассматривать их скорее как вид законов природы.

> «Законы политической экономии […] являются объективными законами, отражающими закономерность процессов экономической жизни, совершающихся независимо от нашей воли. Люди, отрицающие это положение, отрицают по сути дела науку»[284],

говорит он. Но экономические процессы социалистического общества хоть и независимы от воли и деятельности единичного человека, но не независимы от воли и деятельности суммы деятелей, которые, будучи объединёнными государством и общественными организациями, пытаются по плану формировать эти процессы своей деятельностью, если они используют при этом знание экономических законов.

По-видимому, экономисты А. В. Санина и В. Г. Венжер защищали именно такой взгляд, предложенный Сталину в виде вопроса, поскольку они писали, что «только благодаря сознательному действию советских людей, занятых материальным производством, и возникают экономические законы социализма». Ответ Сталина гласил:

> «Это положение совершенно неправильно.

> Существуют ли закономерности экономического развития объективно, вне нас, независимо от воли и сознания людей? Марксизм отвечает на этот вопрос положительно. Марксизм считает, что законы политической экономии социализма являются отражением в головах людей объективных закономерностей, существующих вне нас. Но формула товарищей Саниной и Венжера отвечает на этот вопрос отрицательно. Это значит, что эти товарищи становятся на точку зрения неправильной теории, утверждающей, что законы экономического развития при социализме „создаются“, „преобразуются“ руководящими органами общества. Иначе говоря, они рвут с марксизмом и становятся на путь субъективного идеализма»[285].

Этот ответ показывает, что Сталин не понял проблему; его механистическое мышление оказалось неспособно подвергнуть вопрос более тонкому анализу и понять объективный характер экономических законов, возникающих во взаимодействии объективных и субъективных факторов. Поэтому он сразу же бросил обвинение, что тот, кто не принимает его взгляда, рвёт с марксизмом. Кроме того, он приписывает этим двум экономистам взгляд, которого они определённо не придерживались, так как они не утверждали, что ведущие органы создают или преобразуют законы. Формулировка «марксизм учит» или «марксизм считает», которую Сталин очень часто использовал и которая чаще всего означала лишь, что он лично считает то-то и то-то, во многих дискуссиях служила «убийственным аргументом», не объясняя ничего.

В данной работе Сталина, далее, играет большую роль проблема товарного производства, причём речь идёт преимущественно о вопросе, из-за чего товарное производство в социалистическом обществе ещё является необходимым. Сталин считал, что это вытекает из существования двух различных форм собственности, поскольку колхозные крестьяне хотят продавать свой продукт, не являющийся государственной собственностью, как товар, чтобы иметь возможность покупать промышленные товары.

> «Поэтому товарное производство и товарооборот являются у нас в настоящее время [...] необходимостью […] Когда вместо двух основных производственных секторов, государственного и колхозного, появится один всеобъемлющий производственный сектор с распоряжением всей потребительской продукцией, товарное обращение с его „денежным хозяйством“ исчезнет, как ненужный элемент народного хозяйства»[286].

Итак, речь идёт о том, что государство или другой единый центральный орган распоряжается в целом продуктами потребления. Когда это будет достигнуто, товарообращение и деньги исчезнут, а распределение продуктов тогда будет происходить путём обмена продуктами[287]. Как именно будет происходить этот продуктообмен, к сожалению, осталось в тайне. Предположим, что все произведённые продукты потребления, как промышленные, так и сельскохозяйственные, считаются государственной собственностью всего народа — как тогда должно происходить распределение по принципам социализма, по которым каждый имеет право на свою часть в соответствии с личным трудовым вкладом? Что тогда вообще будет означать выражение «продуктообмен»? Какие продукты будут обмениваться и кем?

Вероятно, Сталин имеет в виду не столько обмен, сколько распределение. Но как должно происходить это распределение, если обращения и денег больше нет? Может быть, вместо нынешних магазинов будут установлены распределители продуктов? Это, может быть, было бы возможно, но как тогда конкретный человек может доказать своё право на определённое количество товаров потребления? Не считая того, что в общем количестве продуктов потребления существуют почти бесконечные различия: от жилища через продукты питания, одежду, бытовую технику, продукты технического потребления, чьё количество и качество постоянно растёт, до личных автомобилей и наконец всё более многочисленных служб. Трудно представить, как можно объять всё это продуктообменом, тем более что всё большее количество трудящихся уже не имеет ничего общего с прямым производством.

Первоначальные идеи о прямом обмене промышленных продуктов на сельскохозяйственные, которые ходили во времена «военного коммунизма» и сразу после него, как известно, оказались нереализуемыми, из-за чего пришлось ввести нэп со свободной торговлей и рынком. Когда теперь на этапе социализма (поскольку уже готовился переход к коммунизму) хотят ограничить товарообращение, «выключить» излишек колхозной продукции «из товарного обращения» и «включить их в систему продуктообмена между государственной промышленностью и колхозами»[288] — как писал Сталин — возникает вопрос, как это можно реализовать на практике.

Сталин привёл в качестве примера такого продуктообмена колхозы, производящие в основном сырьё, например, хлопок, лён, сахарную свёклу и т. д., которые получают свою оплату не в форме денег, а в форме промышленных товаров. Он назвал это «зачатками продуктообмена», но разве это не точнее назвать возвращением к натуральному хозяйству? Он описывает дальнейшую перспективу так:

> «Задача состоит в том, чтобы эти зачатки продуктообмена организовать во всех отраслях сельского хозяйства и развить их в широкую систему продуктообмена с тем, чтобы колхозы получали за свою продукцию не только деньги, а главным образом необходимые изделия. Такая система потребует громадного увеличения продукции, отпускаемой городом деревне, поэтому её придется вводить без особой торопливости, по мере накопления городских изделий. Но вводить её нужно неуклонно, без колебаний, шаг за шагом сокращая сферу действия товарного обращения и расширяя сферу действия продуктообмена»[289].

Этим поручением закончилась статья, и можно легко представить, что от него оторопели не только экономисты. Во всяком случае, конечно, будет преувеличением видеть в этих совершенно не продуманных идеях теоретическую базу для дальнейшего развития советского общества в направлении к высшей фазе коммунизма. Даже Маленков на заседании Центрального Комитета КПСС в июле 1953 года вынужден был сказать, что требование Сталина систематически развивать продуктообмен могло дезорганизовать всю экономику[290].

Среди других проблем, рассмотренных Сталиным в этой работе, наиболее интересен «вопрос о распаде единого мирового рынка и углублении кризиса мировой капиталистической системы», так как он связан с дальнейшей судьбой международного социализма и его гибелью. Сталин начал этот раздел с констатации:

> «Наиболее важным экономическим результатом второй мировой войны и её хозяйственных последствий нужно считать распад единого всеохватывающего мирового рынка»[291].

Не слишком ли это категорично и прежде всего слишком односторонне? Вторая мировая война вызвала разнообразные экономические последствия, имевшие заметную важность для дальнейшего развития истории. К ним относятся: чрезвычайное экономическое усиление американской экономики и вследствие этого усиление влияния американского империализма, тем более что доллар, кроме того, стал мировой резервной валютой; экономический спад европейских империалистических государств Франции, Италии, Англии и прежде всего Германии, а также возможность для американского империализма с помощью плана Маршалла экономически восстановить эти страны и тем поставить их под свой надёжный контроль, и наконец, заметное экономическое ослабление Советского Союза, чью экономику война отбросила назад на десятилетие.

Если Сталин в 1952 году считал, что к тому времени Китай, страны народной демократии Европы и Советский Союз срослись в единый социалистический мировой рынок и как «единый и мощный социалистический лагерь, противостоят лагерю капитализма», то это не было особо реалистическим взглядом, а скорее выдавало желаемое за действительное, так как экономическая сила двух лагерей для этого была слишком неравной.

Сталин считал:

> «Экономическим результатом существования двух противоположных лагерей явилось то, что единый всеохватывающий мировой рынок распался, в результате чего мы имеем теперь два параллельных мировых рынка, тоже противостоящих друг другу»[292].

Но экономический вес стран, с 1949 года объединившихся в «Совет экономической взаимопомощи», и интенсивность их экономических отношений были ещё намного слабее, чем было бы достаточно для функционирования в качестве самостоятельного мирового рынка, и совершенно нет уверенности, что это вообще было возможно. Если Сталин считал, что «ни одна капиталистическая страна не могла бы оказать такой действительной и технически квалифицированной помощи народно-демократическим странам, какую оказывает им Советский Союз», то это можно считать совершенно верным в отношении готовности помочь, и первоклассный технический уровень, который Сталин особо подчёркивает, тоже можно считать правдой для первого периода развития, так как большинство из этих стран были ещё не очень развиты, за исключением ГДР и ЧССР.

Однако в дальнейшем выяснилось, что необходимый экономический прогресс на современном техническом уровне без активного участия в мировом рынке и в мировом разделении труда вряд ли возможен. Чтобы идти нога в ногу с научно-технической революцией, самодостаточного экономического сотрудничества социалистических стран было недостаточно, из-за чего возникло растущее отставание в технических новациях, так же, как и в производительности труда.

Оптимистический прогноз Сталина о том, что быстрое развитие промышленности в социалистических странах очень скоро приведёт к тому, что они больше не будут нуждаться в импорте из капиталистического мирового рынка, а, наоборот, будут экспортировать свои товары туда, оказался нереалистическим. Сталин считал, что ожидавшееся в результате этого сокращение экспорта и потеря относительной стабильности рынков капиталистической мировой системы приведёт к дальнейшему обострению общего кризиса капитализма, и тот «как утопающий будет хвататься за соломинку». Кроме того, он считал, что из-за этого противоречия между империалистическими государствами настолько обострятся, что по сравнению с этим противостояние с социалистической мировой системой станет менее важным. «Следовательно, борьба капиталистических стран за рынки и желание утопить своих конкурентов оказались практически сильнее, чем противоречия между лагерем капитализма и лагерем социализма», писал об этом Сталин.

Более того, он считал, что война между империалистическими державами не только возможна, но и даже неизбежна, пока существует империализм. При этом он исходил из опыта довоенного времени, когда империалистические державы, несмотря на свою вражду к Советскому Союзу, начали войну за мировое господство, так что даже возникла коалиция Советского Союза с империалистическими государствами против империалистической гитлеровской Германии. Это было совершенно ошибочной оценкой новой международной ситуации, возникшей после Второй мировой войны, так как Сталин не учёл, что к тому времени американский империализм в капиталистическом мире достиг такой гегемонии, что она позволила ему подчинить все остальные империалистические государства через НАТО, и всё больше и больше через другие договоры настолько приковать их к себе, что они больше не могли проводить самостоятельную политику, а были втиснуты в агрессивный антисоциалистический блок, действовавший по долговременной экономической, военной и идеологической стратегии с целью поставить барьер вокруг социализма, отбросить и в конце концов уничтожить его.

Таким образом, то теоретическое оружие, которое Сталин оставил своим преемникам для решения сложных проблем дальнейшего развития социалистического общества в Советском Союзе и проблем международных отношений, в результате оказалось не особо полезным. То, что преемники не могли следовать этим инструкциям, а должны были искать другие пути, более приспособленные к новым условиям, не следует ставить им в упрёк как ревизионизм (что постоянно делают сторонники и защитники сталинизма). В чём их действительно можно упрекнуть, так это в том, что они оказались неспособны на основе критического марксистского анализа исторического развития Советского Союза извлечь из него необходимые уроки, чтобы реформировать созданную в большой мере Сталиным общественную и политическую систему так, чтобы она могла сохранить свою жизнеспособность и увеличить свою способность к развитию. Дилемма и трагедия социализма состоит также в том, что прямые преемники Сталина по большей части были настолько замешаны в незаконном произволе и преступных репрессиях, что уже по причинам самосохранения они не могли решиться на радикальный критический анализ, а завязли в половинчатых и завуалированных оценках и мерах. Кроме того, из-за всего своего образования и воспитания в духе сталинского «марксизма-ленинизма» они были теоретически плохо подготовлены к этому, так как марксистское теоретическое мышление из-за деформации и догматизации в основном стало неспособно действовать как инструмент критического анализа социалистического общества и развития конструктивных идей для определения политики.

В итоге: теоретические части сталинизма были противоречивы как в своём содержании, так и в своём воздействии и результатах, так же, как и все остальные части: в той мере, в которой они исходили из определённых фундаментальных положений марксизма и воспроизводили их, они могли действовать позитивно и побуждать к более глубокому изучению марксизма и направлять его. Но схематическая догматизация и даже канонизация сталинских взглядов не только ограничила это позитивное воздействие и поставила ему определённые преграды, но ещё и связала его с опасностью, так как отклонявшиеся мнения очень легко могли быть заклеймлены как троцкистские, антиленинские и антимарксистские, или даже просто как ревизионистские.

Это привело к тому, что стало невозможно продуктивно применять и развивать огромное богатство марксистской теории и особенно философии, и к тому, что теоретические работы зачастую ограничивались толкованием и популяризацией сталинских работ. С другой стороны, поверхностные тезисы и принципы были подняты в ранг несомненной истины, приложимой ко всему и ко всем. За это диалектический и исторический материализм «Краткого курса» называли также «светской религией».

Однако такое название не улавливает сути, так как светская религия не существует, это была бы какая-то «деревянная железка». На самом деле речь идёт о том факте, что в воззрения сталинизма многие люди верили словно в религиозные догмы, поэтому они обладали поддерживавшимся квазирелигиозным поведением и мышлением.

Эта тенденция действительно существовала в коммунистическом движении. Она проявилась уже в траурной речи Сталина на похоронах Ленина, затем в использовании религиозных понятий, таких, как «священный», а также в некоторых похожих на культ привычках вроде создания «красных уголков» с портретами «классиков» или в тексте песни «Партия», в котором говорилось, что она «всегда права»[293]. Это без сомнения были квазирелигиозные элементы, чьё существование находилось в полном противоречии с атеистической теорией марксизма, а также с характером политического движения коммунизма.

### 4.8. О способе мышления и языковом стиле Сталина

Своей длительной практической и политической деятельностью в коммунистическом движении Сталин, без сомнения, оказал серьёзное влияние на его развитие и характер. С ростом его власти в ВКП(б) и в Коммунистическом Интернационале и по мере принятия его речей и статей в качестве обязательных взглядов и руководящей линии его мышление и языковой стиль тоже стали восприниматься как образец. Его почитатели превозносили их за их простоту, ясность и понятность, и многие в этом пытались ему подражать.

На первый взгляд эти черты достойны подражания, и вполне можно понять, почему на многих читателей его произведений это производило впечатление. В той мере, в которой в этих работах речь идёт о популярных объяснениях базовых знаний марксизма или политики партии для малообразованной аудитории, это может быть оправданным. Но если искать более глубоких и широко аргументированных взглядов, то встречаешь чрезвычайно упрощенческое мышление, скорее догматическое, чем диалектическое, поскольку Сталин чаще всего даёт весьма категорические ответы и видит решение всех вопросов лишь в «да» или «нет», в «или — или», не углубляясь во всесторонний анализ, не рассматривая различные аспекты проблемы и диалектические переходы.

Характерным для его мышления является поспешный вывод практических следствий из общего тезиса, служащего предпосылкой. Однако он достиг особого мастерства в использовании цитат из ленинских произведений (чаще всего происходящих из разного времени и вырванных из своего контекста) в качестве предпосылок и выводе из них заключений, что создавало вид логической аргументации, хотя на деле было совершенно произвольным и нелогичным. Иногда он даже соединял куски из совершенно разных цитат в одной фразе и использовал это как исходный пункт для утверждений, которые таким образом должны были казаться аргументированными, но фактически не имели никакого обоснования.

Место глубокой аргументации чаще всего занимал наводящий вопрос, уже содержащий в себе ответ, например «можно ли утверждать, что…?», на что следовал простой ответ: «Нет, нельзя!» Это довольно странный способ доказательства, чья сила убеждения состоит лишь в риторическом запугивании.

Другой способ Сталина зачастую состоял в утверждении, что некий факт общеизвестен, а затем в выведении из этого заключения, которое, однако, оставалось совершенно необоснованным, так как указанный факт или контекст при данном способе вовсе не существовал. Для введения такой цепи рассуждений Сталин чаще всего использовал формулу: «Говорят, что», но кто именно говорил это и вообще говорил ли, оставалось неясным, однако таким способом он имел случай представить любые мысли. Формула «говорят, что» происходит из французского выражения «on dit», используемого для обозначения слухов, и иногда у Сталина тоже, кажется, речь шла лишь о слухах.

Зачастую в его мышлении не соблюдаются даже самые элементарные правила логики, аргументы просто заменяются совершенно недоказанными категорическими утверждениями, и тогда он требует: «Наши товарищи должны понять, что» — например, что троцкизм уже не является течением рабочего движения. Этот способ Сталин часто использовал в споре со своими оппонентами, строя логические цепочки, совершенно недопустимые с точки зрения логики.

Например, тот, кто сомневался в возможности полностью построить социализм в одной отдельно взятой и к тому же отсталой стране вплоть до бесклассового коммунистического общества, сразу обвинялся в том, что он, во-первых, против социалистической революции, а во-вторых, против социализма, и, следовательно, в-третьих, сторонник восстановления капитализма, и потому, в-четвёртых, агент империализма. Из этого выводилось, в-пятых, что он обманом, будучи на службе у капиталистических разведок, пробрался в партию с целью подорвать и не допустить победы социализма, так что, в-шестых, его осуждение как «врага народа» и его расстрел были совершенно оправданы. Такая цепь абсолютно не аргументированных выводов не имеет уже ничего общего с упорядоченным логическим мышлением, но из-за постоянного повторения действует устрашающе и превращает очевидную ложь в якобы правду, которой в конце концов начинают верить.

В самом деле, тщательный анализ сталинской манеры мышления демонстрирует, кроме отсутствия логики, полное отсутствие диалектического мышления и заметную склонность к догматизму. Социолог Вернер Хофманн назвал эту манеру мышления «грубая диалектика каменного топора», что довольно метко. Возможно, она также была результатом богословского обучения в его молодости, которое, видимо, оставило намного более глубокие следы, чем принято считать.

Сталин имел также особую склонность к перечислениям и нумерации, причём в качестве отличительных признаков ему зачастую служили так называемые «особенности». Каменев однажды во время заседания прервал Сталина на полуслове и иронически спросил его, зачем тот всё считает, как баранов.

Склонность Сталина к схематизму и догматизму была тесно связана и с его способом спора против других мнений. Его критика против них чаще всего происходила свысока, в непререкаемом тоне, будто только он один обладал истиной, в то время как оппоненты не понимали простейших вещей. Формулировка «ленинизм считает» служила ему доказательством, а ленинские цитаты — критерием истины, потому что для того, чтобы упрекнуть оппонента, он часто использовал тот аргумент, что «в таком случае Ильич должен был бы быть неправ». Тот, кто в любом вопросе выражал другое мнение, чем Сталин, обычно сразу получал урок, что он ничего не понимает в марксизме и ленинизме, и даже те, кто задавал вопрос, ожидая ответа, чаще всего получали такую отповедь, что они должны были потерять всякое желание впредь ставить какие-либо вопросы.

Сталин, без сомнения, в основном несёт ответственность за то, что дискуссии и споры в коммунистическом движении в большой мере несли на себе печать нетерпимости и высокомерия и очень быстро приводили к идеологическим ярлыкам и осуждениям. Девиз Маркса «подвергай всё сомнению» всегда был отвратителен догматикам, так как они не понимали диалектику развития познания, согласно которой абсолютных истин не существует, а существует трудный путь диалектической взаимосвязи истины и ошибки, на котором каждая достигнутая относительная истина вовсе не является окончательной. Но прежде всего, соединение власти и претензии на истину, которая в сталинизме практиковалась всё больше, означала столь большое ограничение и препятствие для теоретической работы, что из этого неизбежно должен был возникнуть кризис марксизма.

Простой язык Сталина является необходимым следствием его манеры мышления, так как между языком и мышлением существует нераздельная взаимосвязь. Но в его языковом стиле речь шла не только о простоте и отсутствии украшений, выражавшиеся в легко понятном построении фраз. На мой взгляд, более важна семантика, проявляющаяся в его словарном запасе.

Сталин ввел в язык марксистской теории и социалистической политики грубость, вульгарность и брутальность, не согласующиеся с социалистическими убеждениями и гуманистическим характером марксизма. Даже лишь поверхностное знакомство с его речами и статьями показывает, насколько часто он использует такие слова, как «ликвидировать», «разбить», «разгромить», «искоренить» — и не просто как метафорические выражения, а как глаголы, обозначающие активное практическое действие. Выражения, которыми он называл тех, кто оппонировал его взглядам и его политике, по большей части происходят из области испражнений или из жаргона уличных парней и, вероятно, играли роль демонстрации своей «грубости» против якобы врагов партии, которой он неоднократно гордился. Таким образом такие прежде уважаемые партийные вожди, как Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и Пятаков, крупнейшие генералы Красной Армии, наркомы и т. д., внезапно превращались в убийц и шпионов; они становились «змеиным гнездом», «троцкистско-зиновьевско-бухаринской бандой предателей и агентов», «чудовищами», «ничтожной бандой наймитов» и тому подобным.

Даже ещё в 1948 году руководство Коммунистической партии Югославии, успешно сражавшееся в освободительной борьбе против фашистской оккупации, было объявлено «предательской кликой Тито», «бандой предателей, убийц и шпионов». Хотя Хрущёв через несколько лет должен был отозвать эти обвинения и извиниться, остался факт: что сказано, то сказано!

### 4.9. Сталин как личность в мировой истории

Конечно, можно без сомнений констатировать, что Сталин принадлежит ко всемирно-историческим личностям, оказавшим заметное влияние на ход мировой истории XX века. Вероятнее всего, его влияние было гораздо бо́льшим, чем влияние других политиков и государственных деятелей XX столетия, так как он оказывал влияние не только как личность, своими непосредственными поступками и деятельностью, но и косвенно, через мощные «умножители», возникшие в результате его политики и во много раз усилившие его влияние. При этом важнейшим таким умножителем являлась система сталинизма, которая организационно, функционально и идеологически пронизала не только возникавшее социалистическое общество Советского Союза, но и Коммунистический Интернационал и мировое коммунистическое движение, а своими теоретическими сторонами повлияла также на духовную жизнь больших частей человечества.

Из-за чрезвычайно противоречивого характера воздействия Сталина отнюдь не простой является задача дать такую оценку его достижениям и его исторической роли, которая была бы справедлива в отношении его личности. По различным причинам я также не считаю себя способным на это, тем более, что дебаты по этой теме всё ещё отмечены разного рода предрассудками. Но данное исследование сталинизма осталось бы незавершённым, если бы я не сделал по крайней мере некоторых рассуждений об этом. Однако должно быть ясно, что для такой оценки не могут служить основой ни официальные дифирамбы его поклонников и сторонников, ни его собственное представление о себе. Не следует переоценивать и часто цитируемые положительные оценки некоторых государственных деятелей, например, Черчилля, так как они отражают отнюдь не всю личность Сталина, а лишь определённые стороны его деятельности и его характера, воспринятые ими в совершенно особых ситуациях.

Но, с другой стороны, также совершенно ясно, что попытки некоторых империалистических политиков и идеологов так или иначе приравнять Сталина к Гитлеру не только фактически совершенно необоснованны, но и являются абсурдной попыткой отождествить фашистскую систему — порождение капиталистического общества в его империалистической стадии — с советской общественной системой, которая, несмотря на все недостатки и искажения, была первой исторической попыткой преодолеть капитализм и построить социализм. Хотя, возможно, не совсем бессмысленно было бы формально сравнить некоторые индивидуальные черты характера их обоих, однако совершенно бессмысленно из этого выводить такие заключения, потому что они оба, Сталин и Гитлер, в своих соответствующих целостных личностях представляли разные политические основные тенденции и противоположные общественные системы с совершенно различными целями. Сталин, несмотря на своё противоречивое влияние, является представителем социализма, открывшего новую эпоху человеческой истории.

Вероятно, можно было бы подойти к задаче формулировки резюмирующей оценки Сталина как всемирно-исторической личности так: сравнить главные цели, поставленные себе Сталиным, с достигнутыми в долговременной перспективе результатами его деятельности. Такой подход может дать то преимущество, что, во-первых, находится более объективная основа для оценки, а во-вторых, временные успехи в различные периоды его деятельности рассматриваются наряду с конечными результатами, и ни первые, ни вторые не абсолютизируются.

Очевидно, не было бы взвешенной оценкой, если бы в отношении цели строить и построить в Советском Союзе социалистическое общество так, чтобы стал возможным переход к коммунистическому обществу, мы ограничились лишь констатацией, что эта цель не была достигнута и потерпела фиаско. Это было бы огромным и недопустимым упрощением, так как таким образом были бы просто проигнорированы значительные достижения в преодолении отсталости России в экономическом и культурном отношении и личные заслуги Сталина в модернизации страны при построении социалистического общества. Не может существовать объективной причины для замалчивания роли Сталина в этом процессе, поскольку в качестве ответственного вождя руководящей Коммунистической партии он имел в этом заметные заслуги, хотя его роль и была весьма противоречива, так как его политика была связана не только с верными решениями, но и с ошибочными, приведшими к потерям, поскольку они во многих отношениях были отмечены субъективизмом и волюнтаризмом, и прежде всего, поскольку они характеризовались излишним применением насильственных методов и принуждением.

Неизбежные дискуссии и споры в руководстве о правильном курсе были использованы им для дискредитации, преследования, устранения и даже физического уничтожения инакомыслящих ради установления и укрепления личной системы власти. Систематическое преследование и истребление большого количества ведущих работников партии, государства и армии в террористических процессах 1930-х годов привело не только к значительным общественным потерям, но и ослабило общество, государство и его обороноспособность, кроме того, оно также нанесло урон международному престижу Советского Союза. Хотя в результате возникло ещё слабо развитое социалистическое общество, он имел заметные заслуги в его создании, однако безосновательным будет приписывать этот прогресс в первую очередь ему лично (что всё больше и больше происходило, начиная с середины 1930-х годов) и превращать Сталина как личность в некий символ социализма. Преобладали ли в противоречивой роли, которую он играл в этом историческом развитии, положительные или отрицательные стороны — это спорный вопрос. Если учесть, что деформации, искажения и преступный произвол Сталина в конечном счёте привели к относительно примитивной форме социалистической общественной системы, которая не смогла победить в экономическом и общественном соревновании с капиталистической системой, то можно остаться в сомнении, как именно ответить на этот вопрос.

Данное исследование представляет достаточный материал для того, чтобы глубже обдумать этот вопрос с учётом всех сторон марксизма и социализма и избежать односторонних суждений.


## Послесловие переводчика

В теоретической марксистской мысли до сих пор царит терминологическая путаница, отчасти внесённая именно сталинизмом. К сожалению, автор предлагаемой книги также не избежал её, несмотря на в принципе верное понимание проблемы (по-видимому, сказалась инерция советского употребления слов). Необходимо поэтому детальнее прояснить этот вопрос.

Мы видим, что несмотря на то, что сам автор вполне верно утверждает, что СССР (так же как и остальные «социалистические» страны) не смог построить социализма, он постоянно применяет к обществу, существовавшему в СССР, эпитеты вроде «социалистический» и даже «реальный социализм» и «советская модель социализма». В советское время было принято называть строй, возникший в СССР, социалистическим, исходя из того, что Сталиным было объявлено построение социализма «в основном» (а позднее официально была объявлена и «окончательная» победа социализма). Однако называть этот строй социализмом (пусть даже деформированным и отсталым) и тут же утверждать, что социализм в СССР не был построен — логически непоследовательно.

Что же именно представлял из себя строй СССР (и других «социалистических» стран)? Если ответить кратко, то это был переходный период от капитализма к социализму, период строительства социализма, который, к сожалению, закончился неудачей во многом из-за извращений и искажений, допущенных в процессе строительства. Социализм в СССР присутствовал как цель, находясь в процессе своего становления, проникая в жизнь своими элементами, однако он не был достигнут как вполне сложившийся устойчивый строй, на собственной почве воспроизводящий предпосылки своего существования.

На соотношении переходного периода, социализма и коммунизма следует остановиться подробнее.

Прежде всего, что такое социализм? Сейчас общепринято так называть первую фазу коммунистического общества, хотя сами Маркс и Энгельс не использовали это слово.

Маркс писал в «Критике Готской программы»:

> «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата»[294].

Итак, между двумя общественно-экономическими формациями — капитализмом и коммунизмом — лежит переходный период, в течение которого после завоевания пролетариатом политической власти происходит преобразование капитализма в коммунизм, а это значит, что во время этого периода ещё сосуществуют (и борются друг с другом) элементы как старого, капиталистического строя, так и нового, коммунистического (в частности, в виде экономических укладов).

Но где в этой схеме место социализма? Сегодня многие отождествляют социализм с этим самым переходным периодом, считая, что Маркс здесь писал именно о социализме. Однако, если мы называем социализмом первую фазу коммунизма, то из самого́ этого определения следует, что социализм — это уже коммунизм, в то время как переходный период коммунизмом ещё не является.

Маркс, не употребляя слова «социализм», пишет в той же работе:

> «Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет ещё родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло. Соответственно этому каждый отдельный производитель получает обратно от общества за всеми вычетами ровно столько, сколько сам даёт ему»[295].

Прошу обратить внимание на то, что Маркс говорит здесь уже о коммунистическом обществе, а отнюдь не о переходном периоде. И это новорожденное коммунистическое общество характеризуется распределением по труду, что является пока ещё буржуазным правом. Далее:

> «Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества»[296].

Обратите внимание: коммунистическое общество в первой фазе уже вышло из капиталистического общества после «долгих мук родов». А что собой представляют эти «муки родов»? Именно тот самый переходный период, причём Маркс подчёркивает, что эти «муки» долгие, то есть этот переход совершается отнюдь не моментально (и поэтому нельзя считать, что Маркс муками родов называет процесс пролетарской революции, то есть завоевания пролетариатом политической власти, так как этот процесс в историческом масштабе не может длиться долго, он как раз «моментален»).

Далее Маркс объясняет, в чём заключается отличие высшей фазы коммунистического общества от его первой фазы:

> «На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своём знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!»[297]

Таким образом, мы видим, что Маркс считал, что общественное развитие будет происходить по следующей схеме: капитализм — завоевание политической власти пролетариатом — переходный период от капитализма к коммунизму — коммунизм. А в коммунизме (уже внутри коммунизма, а не вне его) он выделял первую фазу, в которой ещё сохраняется буржуазное право распределения по труду (и ещё сохраняются такие явления, унаследованные от капитализма, как подчинение человека разделению труда, противоположность умственного и физического труда, необходимость трудиться лишь для поддержания жизни), и высшую, когда производительные силы вырастут настолько, что будет возможно распределение по потребностям.

Совершенно согласен с Марксом был и Ленин в своей работе «Государство и революция».

> «Первое, что установлено вполне точно всей теорией развития, всей наукой вообще, — и что забывали утописты, что забывают нынешние оппортунисты, боящиеся социалистической революции, — это то обстоятельство, что исторически, несомненно, должна быть особая стадия или особый этап перехода от капитализма к коммунизму»[298].

> «Раньше вопрос ставился так: чтобы добиться своего освобождения, пролетариат должен свергнуть буржуазию, завоевать политическую власть, установить свою революционную диктатуру.

> Теперь вопрос ставится несколько иначе: переход от капиталистического общества, развивающегося к коммунизму, в коммунистическое общество невозможен без „политического переходного периода“, и государством этого периода может быть лишь революционная диктатура пролетариата»[299].

Далее (прощу прощения за длинные цитаты, но они необходимы):

> «диктатура пролетариата, т. е. организация авангарда угнетённых в господствующий класс для подавления угнетателей»[300].

> «Только в коммунистическом обществе, когда сопротивление капиталистов уже окончательно сломлено, когда капиталисты исчезли, когда нет классов (т. е. нет различия между членами общества по их отношению к общественным средствам производства), — только тогда „исчезает государство и можно говорить о свободе“. Только тогда возможна и будет осуществлена демократия действительно полная, действительно без всяких изъятий. И только тогда демократия начнёт отмирать в силу того простого обстоятельства, что [...] люди постепенно привыкнут к соблюдению элементарных, веками известных, тысячелетиями повторявшихся во всех прописях, правил общежития, к соблюдению их без насилия, без принуждения, без подчинения, без особого аппарата для принуждения, который называется государством »[301].

> «Итак: в капиталистическом обществе мы имеем демократию урезанную, убогую, фальшивую, демократию только для богатых, для меньшинства. Диктатура пролетариата, период перехода к коммунизму, впервые даст демократию для народа, для большинства, наряду с необходимым подавлением меньшинства, эксплуататоров. Коммунизм один только в состоянии дать демократию действительно полную, и чем она полнее, тем скорее она станет ненужной, отомрёт сама собою. [...]

> Далее, при переходе от капитализма к коммунизму подавление ещё необходимо, но уже подавление меньшинства эксплуататоров большинством эксплуатируемых. Особый аппарат, особая машина для подавления, «государство» ещё необходимо, но это уже переходное государство, это уже не государство в собственном смысле, ибо подавление меньшинства эксплуататоров большинством вчерашних наёмных рабов дело настолько, сравнительно, лёгкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наёмных рабочих, что оно обойдётся человечеству гораздо дешевле. И оно совместимо с распространением демократии на такое подавляющее большинство населения, что надобность в особой машине для подавления начинает исчезать. Эксплуататоры, естественное дело, не в состоянии подавить народа без сложнейшей машины для выполнения такой задачи, но народ подавить эксплуататоров может и при очень простой «машине», почти что без «машины», без особого аппарата, простой организацией вооружённых масс (вроде Советов рабочих и солдатских депутатов [...]).

> Наконец, только коммунизм создаёт полную ненадобность государства, ибо некого подавлять, — «некого» в смысле класса, в смысле систематической борьбы с определённой частью населения. Мы не утописты и нисколько не отрицаем возможности и неизбежности эксцессов отдельных лиц, а равно необходимости подавлять такие эксцессы. Но, во-первых, для этого не нужна особая машина, особый аппарат подавления, это будет делать сам вооружённый народ с такой же простотой и лёгкостью, с которой любая толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся или не допускает насилия над женщиной. А, во-вторых, мы знаем, что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины эксцессы неизбежно начнут «отмирать». Мы не знаем, как быстро и в какой постепенности, но мы знаем, что они будут отмирать. С их отмиранием отомрёт и государство.

> Маркс, не пускаясь в утопии, определил подробнее то, что можно теперь определить относительно этого будущего, именно: различие низшей и высшей фазы (ступени, этапа) коммунистического общества»[302].

Итак, здесь Ленин говорит о том, что между капитализмом и коммунизмом лежит особый исторический переходный период, в котором необходима власть («диктатура») пролетариата, которая отомрёт вместе с классами в будущем, в коммунизме. И далее он говорит о том, что уже внутри этого будущего (то есть коммунизма) будут выделяться низшая и высшая фаза. То есть низшая фаза коммунизма не совпадает с переходным периодом, она следует после него, это уже коммунизм, а не переход к нему.

Чуть далее Ленин уточняет, что такое низшая фаза коммунистического общества:

> «Средства производства уже вышли из частной собственности отдельных лиц. Средства производства принадлежат всему обществу. Каждый член общества, выполняя известную долю общественно-необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое-то количество работы отработал. По этому удостоверению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов. За вычетом того количества труда, которое идёт на общественный фонд, каждый рабочий, следовательно, получает от общества столько же, сколько он ему дал»[303].

Итак, мы видим, что в низшей фазе коммунизма «средства производства уже вышли из частной собственности отдельных лиц». Но выход всех средств производства из частной собственности и переход в собственность всех членов общества не может совершиться одномоментно, именно для осуществления этого и нужен переходный период.

> «Государство отмирает, поскольку капиталистов уже нет, классов уже нет, подавлять поэтому какой бы то ни было класс нельзя.

> Но государство ещё не отмерло совсем, ибо остаётся охрана «буржуазного права», освящающего фактическое неравенство. Для полного отмирания государства нужен полный коммунизм»[304].

И далее, говоря уже о высшей фазе коммунизма (в разделе, который именно так и озаглавлен), Ленин пишет:

> «Экономической основой полного отмирания государства является такое высокое развитие коммунизма, при котором исчезает противоположность умственного и физического труда, исчезает, следовательно, один из важнейших источников современного общественного неравенства и притом такой источник, которого одним переходом средств производства в общественную собственность, одной экспроприацией капиталистов сразу устранить никак нельзя.

> Эта экспроприация даст возможность гигантского развития производительных сил. [...] Но как скоро пойдёт это развитие дальше, как скоро дойдёт оно до разрыва с разделением труда, до уничтожения противоположности между умственным и физическим трудом, до превращения труда в „первую жизненную потребность“, этого мы не знаем и знать не можем.

> Поэтому мы и вправе говорить лишь о неизбежном отмирании государства, подчёркивая длительность этого процесса, его зависимость от быстроты развития высшей фазы коммунизма и оставляя совершенно открытым вопрос о сроках или о конкретных формах отмирания, ибо материала для решения таких вопросов нет»[305].

Резюмируя, Ленин пишет:

> «Но научная разница между социализмом и коммунизмом ясна. То, что обычно называют социализмом, Маркс назвал „первой“ или низшей фазой коммунистического общества. Поскольку общей собственностью становятся средства производства, постольку слово «коммунизм» и тут применимо, если не забывать, что это не полный коммунизм. Великое значение разъяснений Маркса состоит в том, что он последовательно применяет и здесь материалистическую диалектику, учение о развитии, рассматривая коммунизм как нечто развивающееся из капитализма. Вместо схоластически-выдуманных, «сочинённых» определений и бесплодных споров о словах (что социализм, что коммунизм), Маркс даёт анализ того, что можно бы назвать ступенями экономической зрелости коммунизма»[306].

Итак, можно сделать следующий вывод. В переходном периоде от капитализма к коммунизму должно происходить обобществление средств производства (и потому на протяжении этого периода средства производства находятся ещё не полностью в общественной собственности). Для осуществления этого обобществления (а значит, для подавления остатков класса капиталистов) необходимо государство в форме диктатуры пролетариата. После полного перехода средств производства в общественную собственность наступает коммунизм в его низшей фазе (называемой социализмом), при которой ещё сохраняется распределение по труду. При этом классов уже не существует, в том числе и пролетариата, а остатки отмирающего государства нужны лишь для охраны принципа распределения по труду (поскольку подавлять какие-либо классы нет необходимости за их отсутствием). А высшая фаза коммунизма наступит лишь тогда, когда производительные силы разовьются настолько, что будет возможно распределение по потребностям, когда труд сам станет потребностью, а не необходимостью, и т. д. и т. п.

Таким образом, становится совершенно ясна недопустимость отождествления переходного периода с социализмом, что, к сожалению, стало в последнее время очень распространённым заблуждением в левой среде. Те, кто придерживается этого заблуждения, либо считают, что коммунизм (чьим первым этапом является социализм) как общественно-экономическая формация наступает сразу же после революции (завоевания пролетариатом политической власти) — что неверно хотя бы потому, что формация является категорией для общественного строя, развивающегося уже на своей собственной основе, либо же отделяют социализм от коммунизма как бы в отдельную формацию между капитализмом и коммунизмом. Ни то, ни другое не согласуется со взглядами как Маркса, так и Ленина.

Перейдём теперь к более подробному рассмотрению вопроса, на каком именно этапе развития остался СССР (а также остальные «социалистические» страны).

Официально считалось, что социализм в СССР был «в основном» построен в конце 1930-х годов, когда были «окончательно ликвидированы все эксплуататорские классы», а в 1950-х годах построен «окончательно», после возникновения «социалистического лагеря», гарантировавшего все «социалистические страны» от империалистической интервенции — в полном соответствии со взглядами Сталина, разделившего опасности, угрожающие построению социализма, на две изолированные части: внутреннюю и внешнюю.

Отметим в скобках, что даже такая (бывшая официальной) точка зрения не отрицает существования переходного периода между капитализмом и социализмом (так как согласно ей, до конца 1930-х годов, очевидно, в СССР социализма ещё не было, он лишь строился).

Однако, какова суть социализма (первой фазы коммунизма)? Суть её в общественной собственности на средства производства. Была ли достигнута в полной мере общественная собственность на средства производства в СССР? Даже если забыть о сохранявшейся, наряду с государственной собственностью, коллективной собственности (в колхозах), которая всё же не принадлежала всему обществу (и как следствие вела к существованию официально признанных двух классов, хоть и не эксплуататорских, в то время как коммунизм, а следовательно, и социализм, должен быть бесклассовым обществом) — была ли государственная собственность в СССР в полной мере общественной? Ведь распоряжались ей отнюдь не все члены общества, а лишь члены общественного слоя бюрократии. Именно они принимали решения, в согласии с якобы делегированными всем народом полномочиями (в рамках сталинских формальных демократических процедур). Решения, конечно, принимались по большей части в интересах народа, но, по сути, не спрашивая народ. Без сомнения, государственная собственность была необходимым этапом на пути к общественной собственности, но она ещё не превратилась в общественную. Люди ещё не воспринимали средства производства своими, несмотря на официальные декларации, из-за того, что они ещё не принимали должного участия в их управлении. И одним из главных препятствий для такого превращения государственной собственности в общественную была именно система сталинизма, которая, хоть и значительно смягчилась после смерти своего основателя, продолжала существовать. Она в сущности заключалась во внеэкономическом принуждении к труду людей, зависимых от государства (а государство отнюдь не совпадало с обществом).

Таким образом, можно сделать вывод, что общественный строй СССР и других «социалистических» стран ещё не достиг низшей фазы коммунизма (социализма), а остался в переходном периоде от капитализма к коммунизму (социализму). Это подтверждается и тем, что (как и было отмечено в предложенной книге) СССР не смог выиграть экономического соревнования с капитализмом, а ведь высшая общественно-экономическая формация (какой должен быть коммунизм) должна неоспоримо превосходить низшую экономически. Да и сам факт гибели СССР и «социалистического лагеря» постфактум показывает, что высшая общественно-экономическая формация не была достигнута, так как она, будучи окончательно достигнута, не может просто уступить место низшей (именно в силу своего неоспоримого экономического превосходства).

Понимание этого факта необходимо прежде всего для того, чтобы не отождествлять черты этой переходной ступени развития общества с социализмом (низшей фазой коммунизма), являющимся целью всех коммунистов, так как такое отождествление ставит ложные ориентиры. И, конечно же, для того, чтобы не повторить прошлых ошибок в будущем, которое, несомненно, за коммунизмом, но наступит он не автоматически, а должен быть осуществлён нами, людьми, а значит, нам всем необходимо правильное понимание того, что́ мы делаем и к чему стремимся.

## Об авторе

Альфред Козинг — немецкий марксистский философ.

Родился 15 декабря 1928 г. в Вольфсдорфе (Восточная Пруссия) в семье сапожника. В 1944/45 гг. принимал участие во Второй мировой войне как солдат. С 1945 по 1947 г. учился в школе каменщиков в Бланкенбурге (Гарц). Вступил в СЕПГ в 1946 г. После окончания школы с 1948 по 1951 г. изучал историю и философию в университете имени Мартина Лютера в Галле-Виттенберге и в университете имени Гумбольдта в Берлине. С 1950 по 1953 г. работал в Институте философии Гумбольдтовского университета ассистентом и внештатным преподавателем.

С 1953 по 1961 г. был доцентом по диалектическому и историческому материализму, а с 1962 по 1964 г. работал преподающим профессором философии Института общественных наук при ЦК СЕПГ в Берлине. В 1960 ему была присуждена степень доктора в Институте общественных наук Гумбольдтовского университета за диссертацию «О сущности марксистско-ленинской теории познания», в 1964 он получил должность доцента в Университете имени Карла Маркса в Лейпциге с диссертацией «Теория нации и национальный вопрос в Германии». На философском факультете этого университета он был с 1964 по 1969 г. профессором и директором института философии. В 1969 г. вернулся в Институт общественных наук при ЦК СЕПГ (с 1976 — Академия общественных наук) в Берлине, где до 1990 г. был профессором по диалектическому и историческому материализму. С 1990 года на пенсии, живёт в Турции и занимается публицистикой.

А. Козинг работал среди прочего над марксистско-ленинской теорией познания и теорией науки. С 1971 — действительный член Академии наук ГДР. В 1975 удостоен Национальной премии 2 класса по науке и технике. С 1973 по 1993 — член Международного института философии (Париж), с 1983 по 1988 — вице-президент Международной федерации философских обществ, с 1978 по 1990 — член президиума общества «Урания» ГДР.

# Примечания

1

Рой Медведев. К суду истории. О Сталине и сталинизме. — М., 2011.

2

Рой Медведев. К суду истории.

3

Рой Медведев. К суду истории.

4

Прим. переводчика. Не совсем корректно называть общество, сложившееся в СССР, социализмом. Подробнее об этом см. «Послесловие переводчика» в конце книги.

5

Hans Heinz Holz: Verköpferung der Widersprüche. «Unsere Zeit» 17 декабря 1999; см. также статьи: «Erklären, nicht verharmlosen», «Dialektik der Vernunft»: junge welt.

6

Grover Furr: Chruschtschows Lügen. Берлин, 2014.

7

Domenico Losurdo. Stalin. Geschichte und Kritik einer schwarzen Legende. Кёльн, 2012.

8

Олег Хлевнюк. Сталин. Жизнь одного вождя. М., 2015.

9

Wolfgang Harich: Zur gegenwärgigen Weltlage. Цит. по: Siegfried Prokop: Ich bin zu spät geboren. Auf den Spuren Wolfgang Harichs. Берлин, 1997, стр. 260. Прим. переводчика: здесь и далее переводы иноязычных (немецких) текстов сделаны с издания на языке эсперанто.

10

В споре, который на съезде привёл к расколу на фракции большевиков и меньшевиков, речь шла о первом пункте партийного устава. Разница между формулировками Ленина и Мартова по сути была невелика, и то, что дискуссия по этому вопросу привела к расколу, показывает, что уже и до того существовали различные взгляды также и по другим вопросам. Но в позднейших спорах подчёркивался именно этот пункт.

11

В. И. Ленин. К вопросу о национальностях или об «автономизации». ПСС, изд. 5, т. 45, стр. 356–362.

12

В. И. Ленин. Лучше меньше, да лучше. ПСС, изд. 5, т. 45, стр. 393.

13

Там же, стр. 397.

14

В. И. Ленин. Письмо к съезду. ПСС, изд. 5, т. 45, стр. 345.

15

Там же.

16

См. об этом Wladislaw Hedeler. Stalin – Trotzki – Bucharin. Studien zu Stalinismus und Alternativen [Сталин — Троцкий — Бухарин. Исследования сталинизма и альтернатив]. Mainz, 1994, p. 99.

17

Письмо Л. Д. Троцкого членам ЦК и ЦКК РКП(б). ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 53–68; машинописная копия. Цит. по: http://rabkrin.org/pismo-l-d-trockogo-chlenam-ck-i-ckk-rkpb/

18

Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927, том 1, Редактор-составитель Ю. Фельштинский, 1990 год, издательство «Терра». Цит. по: http://rabkrin.org/15-oktyabrya1923-pismo-46-ti/

19

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть I. Изд. 7. М., Госполитиздат, стр. 772.

20

Там же, стр. 773.

21

Там же.

22

Там же, стр. 774.

23

Там же, стр. 775.

24

И. В. Сталин. О задачах партии. Сочинения, т. 5, стр. 355.

25

Там же, стр. 356.

26

Там же.

27

Там же, стр. 357.

28

Там же, стр. 358.

29

Там же.

30

Прим. переводчика: к сожалению, не удалось найти первоисточник этого выступления, поэтому текст даётся в обратном переводе на русский. Далее в аналогичных случаях будет даваться краткое примечание: обратный перевод. В оригинале цитата дана по: G. J. Sinowjew: Über den Kampf in der Partei [Г. Е. Зиновьев. О борьбе в партии] in: Dokumente der Opposition in der Sowjetunion [Документы оппозиции в Советском Союзе], Западный Берлин, 1976, т. 1, стр. 284.

31

Обратный перевод. Там же, стр. 290.

32

В. И. Ленин. Примечание к тезису «О списке кандидатов в Учредительное собрание». ПСС, изд. 5, т. 34, стр. 345.

33

Обратный перевод. G. J. Sinowjew: Bericht in der Sitzung des Exekutivkomitees der Komintern [Г. Е. Зиновьев. Доклад на заседании Исполкома Коминтерна], in: Die linke Opposition in der Sowjetunion [Левая оппозиция в Советском Союзе], Западный Берлин, 1976, т. 1, стр. 509.

34

Обратный перевод. Там же, стр. 512.

35

Максим Горький: В. И. Ленин. Москва, 1924 (в позднейших изданиях этот фрагмент был изменён и фальсифицирован).

36

Обратный перевод. G. J. Sinowjew: Rede im Exekutivkomitee der Komintern [Г. Е. Зиновьев. Речь в Исполкоме Коминтерна], in: Die linke Opposition in der Sowjetunion, Западный Берлин, 1976, т. 1, стр. 513.

37

И. В. Сталин. Сочинения, т. 6, стр. 5–26.

38

Там же, стр. 16.

39

В. И. Ленин. К партии. ПСС, изд. 5, т. 9, стр. 19.

40

Тринадцатая конференция РКП(б), резолюция «Об итогах дискуссии и мелкобуржуазном уклоне в партии», цит. по: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 7, М., Госполитиздат, 1953. Часть I, стр. 782.

41

Там же, стр. 785.

42

См. И. В. Сталин. По поводу смерти Ленина. Сочинения, т. 6, стр. 46–51.

43

Isaac Deutscher: Stalin. Берлин, 1990, стр. 351.

44

Там же, стр. 353.

45

XIII съезд РКП(б). Май 1924 г. Стенографический отчёт. М. 1963. Стр. 105.

46

Там же, стр. 106.

47

Там же, стр. 146.

48

Там же, стр. 148.

49

Там же.

50

Там же, стр. 156–157.

51

Там же, стр. 158.

52

Там же, стр. 158–159.

53

Там же, стр. 158.

54

Isaac Deutscher: Stalin, стр. 362.

55

XIII съезд РКП(б). Май 1924 г. Стенографический отчёт. М. 1963, стр. 258.

56

Обратный перевод. G. J. Sinowjew: Rede in der Tagung des ZK der KPR im Mai 1924 [Г. Е. Зиновьев. Речь на заседании ЦК РКП в мае 1924 г.]

57

Л. Д. Троцкий. Уроки Октября. Цит. по: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl225.htm

58

Там же.

59

И. В. Сталин. Об основах ленинизма. Сочинения, т. 6, стр. 70–71.

60

Г. Е. Зиновьев. Политический отчёт Центрального Комитета. Тринадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., Госполитиздат, 1963. Стр. 99.

61

XIV съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М. — Л., Госиздат, 1926. Стр. 468.

62

Там же, 246.

63

Там же, стр. 254.

64

Там же, стр. 463.

65

Там же, стр. 289.

66

Там же, стр. 274.

67

Там же, стр. 468.

68

Там же.

69

Обратный перевод. A. I. Rykow: Über die Ergebnisse der Plenartagung des ZK und der ZKK [А. И. Рыков. О результатах пленума ЦК и ЦКК], in: Die linke Opposition… (цит. пр.), т. 4, стр. 124.

70

Обратный перевод. Там же.

71

Обратный перевод. N. I. Bucharin: Die Partei und der Oppositionsblock [Н. И. Бухарин. Партия и оппозиционный блок], in: Die linke Opposition… (цит. пр.), т. 4, стр. 169.

72

Обратный перевод. Erklärung der Opposition [Заявление оппозиции], in: Die linke Opposition…, т. 4, стр. 185.

73

И. В. Сталин. Об оппозиционном блоке в ВКП(б): Тезисы к XV Всесоюзной конференции ВКП(б). Сочинения, т. 8, стр. 214.

74

Там же, стр. 215.

75

Там же, стр. 216–217.

76

XIV съезд ВКП (б). Стенографический отчёт. М. — Л., Госиздат, 1926, стр. 135.

77

Там же.

78

И. В. Сталин. О социал-демократической уклоне в нашей партии. Сочинения, т. 8, стр. 280.

79

Там же.

80

В. И. Ленин. Великий почин. ПСС, изд. 5, т. 39, стр. 21.

81

XV конференция ВКП(б). Стенографический отчёт. М. — Л., Госиздат, 1927. Стр. 473. (См. В. И. Ленин. Заметки публициста. ПСС, изд. 5, т. 44, стр. 417–418).

82

Там же.

83

Там же, стр. 530.

84

Там же, стр. 531.

85

Там же, стр. 533.

86

И. В. Сталин. Письмо т. Ме–рту. Сочинения, т. 7, стр. 44.

87

И. В. Сталин. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии: Ко всем организациям ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 11–12.

88

Там же, стр. 14.

89

И. В. Сталин. Политический отчёт Центрального Комитета XV съезду ВКП(б). Сочинения, т. 10, стр. 307.

90

И. В. Сталин. Беседа с иностранными рабочими делегациями 5 ноября 1927 г. Сочинения, т. 10, стр. 225.

91

Hans Kalt: Der lange Schatten Stalins. Zur Geschichte der Sowjetunion un zum Scheitern des sowjetischen Modells [Ганс Кальт. Длинная тень Сталина. Об истории Советского Союза и о крахе советской модели]. Кёльн, 2010, стр. 61.

92

Там же, стр. 63.

93

И. В. Сталин. Членам Политбюро ЦК. Ответ Фрумкину. Сочинения, т. 11, стр. 123.

94

И. В. Сталин. Об итогах июльского пленума ЦК ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 206.

95

Там же, стр. 209.

96

И. В. Сталин. О правой опасности в ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 231.

97

И. В. Сталин. Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП(б). Сочинения, т. 11, с. 253.

98

Там же, стр. 263.

99

И. В. Сталин. О правой опасности в ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 236.

100

Прим. переводчика. Точнее было бы сказать, что середняки и кулаки представляли собой особые слои внутри классов мелкой буржуазии или буржуазии (в отношении последнего существуют сомнения). В любом случае кулачество не представляло собой отдельный класс.

101

Письмо Орджоникидзе Рыкову, цит. по: О. Хлевнюк. Жизнь одного вождя. — М., 1999.

102

Там же.

103

И. В. Сталин. Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии. Сочинения, т. 11, стр. 318.

104

Там же, стр. 320–321.

105

Там же, стр. 320.

106

О. Хлевнюк. Сталин (цитированное произведение).

107

И. В. Сталин. О правом уклоне в ВКП(б). Сочинения, т. 12, стр. 69.

108

Там же, стр. 78.

109

Там же, стр. 77.

110

Там же, стр. 99.

111

И. В. Сталин. Головокружение от успехов: К вопросам колхозного движения. Сочинения, т. 12, стр. 193.

112

И. В. Сталин. Отчётный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б). Сочинения, т. 13, стр. 318.

113

Прим. переводчика: на предыдущем, XVI съезде.

114

И. В. Сталин. Заключительное слово по политическому отчёту ЦК XVI съезду ВКП(б). Сочинения, т. 13, стр. 8.

115

Там же.

116

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. Речь Кирова 31 января 1934.

117

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. Речь Бухарина 28 января 1934.

118

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. Речь Зиновьева 5 февраля 1934.

119

XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. Речь Каменева 5 февраля 1934.

120

В. С. Роговин. Перед большим террором. Сталинский неонэп. Гл. V.

121

Н. С. Хрущёв. О культе личности и его последствиях. Доклад XX съезду КПСС. «Известия ЦК КПСС», 1989 г., № 3.

122

Прим. переводчика. Это неверно. Расследование было проведено особой комиссией ЦК КПСС. Материалы комиссии не были опубликованы в период Хрущёва. Впоследствии член комиссии О. Г. Шатуновская утверждала, что компрометирующие Сталина документы были изъяты из материалов. В 1990 г. в ходе нового расследования было дано заключение, что данных о подготовке покушения на Кирова, а также о причастности к этому органов НКВД не обнаружено. В настоящее время одной из основных считается версия об убийстве Кирова на почве ревности.

123

Цит. по: Сталин и Каганович: Переписка. 1931–1936 / Сост.: О. В. Хлевнюк, Р. У. Дэвис, Л. П. Кошелева, Э. Л. Рис, Л. А. Роговая. — М.: Росспэн, 2001. — Стр. 682–683.

124

Л. Д. Троцкий. Преступления Сталина. М., Изд-во гуманитарной литературы, 1994. Стр. 207.

125

И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 151.

126

Там же, стр. 154.

127

Там же, стр. 156.

128

И. В. Сталин. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 174–175.

129

И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 164.

130

Л. Д. Троцкий. Итоги процесса. Бюллетень оппозиции, № 65, апрель 1938.

131

И. В. Сталин. Выступление на расширенном заседании Военного Совета при Наркоме Обороны 2 июня 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 224–225.

132

Там же, стр. 225.

133

Прим. переводчика. Цит. по: Д. А. Волкогонов. Сталин. Политический портрет. Гл. 6. — М: Новости, 1992. Согласно Волкогонову, этот диалог произошёл на заседании комиссии пленума по делу Бухарина и Рыкова, а не на общем заседании. Поэтому в стенограммах пленума он отсутствует, хотя и на общем заседании Бухарин в своём выступлении высказывался аналогично. Однако у Волкогонова не указан источник.

134

И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 166.

135

И. В. Сталин. Отчётный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. Сочинения, т. 13, стр. 349–350.

136

И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 170.

137

И. В. Сталин. Об учебнике истории ВКП(б): Письмо составителям учебника истории ВКП(б). Сочинения, т. 14, стр. 209–212.

138

И. В. Сталин. О некоторых проблемах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция». Сочинения, т. 13, стр. 84–102.

139

«Краткий курс истории ВКП(б)». Текст и его история: в 2 ч. Сост. М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. — М., 2014. Т. 1, стр. 4.

140

Там же, стр. 5.

141

Там же, стр. 7.

142

Там же, стр. 8.

143

Там же, стр. 9.

144

Там же, стр. 11.

145

Там же, стр. 13. Митин лично говорил мне в беседе на эту тему, что автором раздела «О диалектическом и историческом материализме» был он. Из-за больших совпадений между его книгой «Диалектический материализм» и раздела «О диалектическом и историческом материализме» в 4 главе «Краткого курса истории ВКП(б)» я посчитал это утверждение заслуживающим доверия. Однако тот факт, что в архивных материалах не находится никаких указаний на это, подвергает сомнению утверждение Митина. Возможно, Митин считал себя вправе сказать это, так как книга «Диалектический материализм» очевидно стала основой для редактирования текста. Однако существуют определённые совпадения и с некоторыми частями более ранней работы Сталина «Анархизм и социализм». Возможно, в архивах ещё найдутся дополнительные указания, так как трудно предположить, что Сталин всё-таки написал этот раздел сам, при том, что остальные части исходили от других авторов, а лично Сталин лишь сильно повлиял на текст своими инструкциями, указаниями и окончательным редактированием.

146

И. В. Сталин. Выступление на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам партийной пропаганды в связи с выходом «Краткого курса истории ВКП(б)» 10 октября 1938 года. Сочинения, т. 18, стр. 160.

147

Там же, стр. 162.

148

Там же, стр. 163.

149

Там же.

150

Там же, стр. 164.

151

Там же.

152

См. Рой Медведев. К суду истории.

153

Там же.

154

О. Хлевнюк. Сталин. Жизнь одного вождя. — М., 1999, стр. 348.

155

А. И. Микоян. Так было. — М., 1999, стр. 348.

156

О. Хлевнюк. Сталин. Жизнь одного вождя (цит. пр.). Стр. 251.

157

Прим. переводчика. Это преувеличение. После окончания войны те бывшие военнопленные, возраст которых подпадал под демобилизацию, были отпущены, остальные направлялись в рабочие батальоны. Всего из 1 836 562 солдат, вернувшихся домой из плена, за сотрудничество с противником были осуждены 233 400 человек, которые отбывали наказание в системе ГУЛАГа. (По данным, приведённым в Википедии).

158

А. А. Жданов. Выступление на заседании Института философии Академии наук СССР, см. «Вопросы философии» 1/1947.

159

А. И. Микоян. Так было. Стр. 373.

160

И. В. Сталин. Беседа с А. М. Лавровым и А. М. Джугой (август 1950 года). Сочинения, т. 16, стр. 141. Прим. переводчика: Несмотря на публикацию этого текста в дополнительных томах собрания сочинений Сталина в 1990-х годах, есть сомнения в его подлинности, тем более что и в самом собрании сочинений как источник указана книга: В. Жухрай. Сталин: правда и ложь; в самой же этой книге нет указаний на источник текста этой беседы.

161

Цит. по: Рой Медведев. К суду истории. Т. 3, стр. 305.

162

И. В. Сталин. Беседа с А. М. Лавровым и А. М. Джугой (август 1950 года) . Сочинения, т. 16, стр. 142.

163

Из стенограммы июльского (1953) Пленума ЦК КПСС: И. В. Сталин. Сочинения, т. 16, приложение XIX, стр. 363.

164

Там же, стр. 365.

165

Там же, стр. 372–373.

166

И. В. Сталин. О политической стратегии и тактике русских коммунистов: Набросок плана брошюры. Сочинения, т. 5, стр. 71.

167

И. В. Сталин. По поводу смерти Ленина: Речь на II Всесоюзном Съезде Советов 26 января 1924 г. Сочинения, т. 6, стр. 46.

168

И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 171.

169

См. об этом: Леон Оников. КПСС: Анатомия распада. Взгляд изнутри аппарата ЦК. — М., 1996.

170

Прим. переводчика. Точнее, в течение социалистической фазы должны существовать лишь остатки отмирающего государства, занятые в основном охраной остатков буржуазного права — распределения по труду. Подробнее см. «Послесловие переводчика» в конце книги.

171

И. В. Сталин. Об итогах XIII съезда РКП(б). Сочинения, т. 6, стр. 257.

172

Werner Hofmann. Was ist Stalinismus? [Вернер Хофманн. Что такое сталинизм?], в: Stalinismus und Antikommunismus. Zur Soziologie des Ost-West-Konflikts [Сталинизм и антикоммунизм. О социологии конфликта Запад-Восток], Франкфурт-на-Майне, 1967.

173

Н. С. Хрущёв. О культе личности и его последствиях. Закрытый доклад XX съезду КПСС.

174

Исаак Дойчер. Сталин.

175

И. В. Сталин. Октябрьский переворот. Правда, 6 ноября 1918 (№ 241). Сама статья содержится в: Сочинения, т. 4, стр. 152–154. Однако в этом томе указанная цитата из статьи удалена.

176

К. Е. Ворошилов. Сталин и Красная армия. — М. Воениздат, 1939.

177

О. Хлевнюк. Сталин. Жизнь одного вождя. Стр. 213.

178

См. И. В. Сталин. Отчётный доклад на XVIII съезде. Сочинения, т. 14, стр. 290.

179

И. В. Сталин. Выступления на расширенном заседании Политбюро ЦК ВКП(б) (конец мая 1941 года). Сочинения, т. 15, стр. 31.

180

Там же, стр. 29.

181

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы» 18 июня 1925 г.: «Правда», 1 июля 1925.

182

И. В. Сталин. Об антисемитизме. Ответ на запрос Еврейского телеграфного агентства из Америки. Сочинения, т. 13, стр. 28.

183

Поэтому не удивительно, что скрытый антисемитизм процветал даже в кругах высших функционеров КПСС, что я лично вынужден был констатировать. В Москве я однажды вступил в острый спор с Иваном Тимофеевичем Фроловым, с которым я познакомился в 1960 году, когда он был секретарём редакции журнала «Вопросы философии». Мы плотно сотрудничали в подготовке и организации заседаний редакций философских журналов социалистических стран, регулярно происходивших с 1962 года. Так как мы оба были единодушны в критическом отношении к Сталину и в особенности в отношении к его искажению и вульгаризации марксистской философии, между нами возникла долгая дружба. Позднее Фролов занялся руководящей деятельностью в ЦК КПСС, после чего стал главным редактором теоретического органа КПСС «Коммунист», и в конце концов поднялся до одного из важнейших советников Горбачёва, а также был избран членом Политбюро. Наши споры о его антисемитизме произошли, по всей вероятности, в начале 1970-х годов, и после того наши отношения стали более прохладными. Я сталкивался также с антисемитскими оговорками и других коллег моего ремесла, и можно считать их симптоматичными для довольно большой части советской номенклатуры.

184

И. В. Сталин. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. Сочинения, т. 13, стр. 107.

185

И. В. Сталин. Беседа с полковником Робинсом 13 мая 1933 г. Сочинения, т. 13, стр. 260.

186

Л. Троцкий. Сталин.

187

Simon Sebag-Montefiore: Der junge Stalin [Молодой Сталин], Франкфурт-на-Майне, 2008, стр. 94, 106 и далее. Вообще из такого рода высказываний историка можно получить впечатление, что он слишком некритически следует некоторым источникам, которые чаще всего указаны весьма неточно, так как они существуют только на грузинском языке. Конечно, семинарист Джугашвили читал запрещённые романы, особенно Виктора Гюго и Эмиля Золя, но то, что он читал Платона и другие иноязычные произведения в оригинале, чрезвычайно сомнительно. Также замечания о его «стремлении в течении всей жизни выучить иностранные языки, особенно немецкий и английский» (с. 108) очевидно очень преувеличены, так как Сталин не мог читать ни немецкую, ни английскую литературу и не мог объясняться на этих языках, что Себаг-Монтефиоре сам отмечает в сноске.

188

Там же, стр. 89.

189

Л. Троцкий. Сталин.

190

Это Сталин писал ещё в марте 1917 в «Правде». Этой статьи нет в его собрании сочинений.

191

Себаг-Монтефиоре цитирует свидетельства об этом в: Der junge Stalin [Молодой Сталин], стр. 33 и следующие.

192

И. В. Сталин. Предисловие автора к первому тому. Сочинения, т. 1, стр. XIII.

193

Л. Троцкий. Сталин.

194

И. В. Сталин. Анархизм или социализм? Сочинения, т. 1, стр. 331.

195

И. В. Сталин. Анархизм или социализм? Сочинения, т.1, стр. 298.

196

Там же, стр. 298–299.

197

Там же, стр. 310–311.

198

Там же, стр. 311.

199

Там же, стр. 340.

200

И. В. Сталин. Как понимает социал-демократия национальный вопрос? Сочинения, т. 1, стр. 53.

201

Л. Троцкий. Сталинизм и большевизм. Цит. по: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm411.htm

202

Цит. по: Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923–1927, том 1.

203

И. В. Сталин. Об основах ленинизма. Сочинения, т. 6, стр. 71.

204

Там же.

205

В. И. Ленин. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. ПСС, изд. 5, т. 41, стр. 6.

206

Там же, стр. 7.

207

И. В. Сталин. Троцкизм или ленинизм? Речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС 19 ноября 1924 г. Сочинения, т. 6, стр. 353.

208

Там же.

209

Здесь: смещение понятий, принятие одной вещи за другую (лат.) — прим. переводчика.

210

Ф. А. Ксенофонтов. Учение Ленина о революции и диктатуре пролетариата. М. — Л., Госиздат, 1925. Стр. 39.

211

Там же, стр. 5.

212

И. В. Сталин. Письмо Ксенофонтову. Сочинения, т. 9, стр. 154.

213

И. В. Сталин. Об основах ленинизма. Сочинения, т. 6, стр. 81–82.

214

Там же, стр. 188.

215

И. В. Сталин. К вопросам ленинизма. Сочинения, т. 8, стр. 12–13.

216

Там же, стр. 14.

217

Там же.

218

Там же.

219

И. В. Сталин. Об основах ленинизма. Сочинения, т. 6, стр. 71.

220

И. В. Сталин. К вопросам ленинизма. Сочинения, т. 8, стр. 14.

221

И. В. Сталин. Беседа с первой американской рабочей делегацией 9 сентября 1927 г. Сочинения, т. 10, стр. 92.

222

И. В. Сталин. Октябрьская революция и тактика русских коммунистов. Сочинения, т. 6, стр. 395.

223

Там же, стр. 396.

224

В. И. Ленин. О лозунге Соединённых Штатов Европы. ПСС, изд. 5, т. 26, стр. 351–355.

225

Там же, стр. 352.

226

Там же, стр. 354.

227

Georg von Vollmar: Der isolierte sozialistische Staat, in: Reden und Schriften zur Reformpolitik [Речи и статьи о политике реформ], Бонн, 1977, стр. 57 и сл.

228

В. И. Ленин. К истории вопроса о несчастном мире. ПСС, изд. 5, т. 35, стр. 244.

229

В. И. Ленин. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности. ПСС, изд. 5, т. 36, стр. 295.

230

В. И. Ленин. Военная программа пролетарской революции. ПСС, изд. 5, т. 30, стр. 133.

231

Там же.

232

Н. И. Бухарин. О новой экономической политике и наших задачах. «Большевик», № 8, 1925.

233

В. И. Ленин. О кооперации. ПСС, изд. 5, т. 45, стр. 376.

234

Н. И. Бухарин. Новое откровение о советской экономике или как можно погубить рабоче-крестьянский блок. Цит. по: http://magister.msk.ru/library/politica/buharin/buhan006.htm

235

Там же.

236

Н. И. Бухарин. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз. Цит. по: http://magister.msk.ru/library/politica/buharin/buhan009.htm

237

Н. И. Бухарин. К итогам XIV съезда ВКП(б). Обратный перевод.

238

Л. Троцкий. К социализму или к капитализму? Цит. по: http://web.mit.edu/fjk/www/Trotsky/sochineniia/1925/socialism.shtml

239

Там же.

240

Там же.

241

Там же.

242

Там же.

243

Там же.

244

Н. И. Бухарин. Речь на XV конференции ВКП(б). XV конференция ВКП(б). Стенографический отчёт. М. — Л., Госиздат, 1927. Стр. 588.

245

Там же.

246

В. И. Ленин. Доклад об очередных задачах Советской власти на заседании ВЦИК 29 апреля 1918. ПСС, 5 изд., т. 36, стр. 262.

247

В. И. Ленин. Речь на I съезде земледельческих коммун. ПСС, 5 изд., т. 39, стр. 380.

248

В. И. Ленин. Речь в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 23 апреля 1918 г. ПCC, изд. 5, т. 36, стр. 235.

249

В. И. Ленин. Доклад о тактике РКП на III конгресса Коммунистического Интернационала. ПСС, изд. 5, т. 44, стр. 36.

250

Обратный перевод. Н. И. Бухарин. Итоги XV съезда ВКП(б), в: Die linke Opposition in der Sowjetunion, Западный Берлин, 1976, т. 3, стр. 494.

251

Н. И. Бухарин. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз.

252

И. В. Сталин. Сочинения, т. 16, стр. 39.

253

Прим. переводчика. Точнее было бы сказать, что Советский Союз и другие «социалистические» страны остались на этапе переходного периода от капитализма к социализму. Подробнее об этом см. «Послесловие переводчика» в конце книги.

254

См. Wladislaw Hedeler: Nikolai Bucharin — Stalins tragischer Opponent. Eine politische Biografie [В. Хеделер. Николай Бухарин — трагический оппонент Сталина. Политическая биография], Берлин, 2015, стр. 105.

255

Л. Троцкий. Сталин. Т. 1.

256

Ср. Wladislaw Hedeler: Nikolai Bucharin — Stalins tragischer Opponent, p. 107.

257

Otto Bauer: Die Nationalitätfrage und die Sozialdemokratie, Вена, 1924 (первое издание вышло в 1907).

258

И. В. Сталин. Марксизм и национальный вопрос. Сочинения, т. 2, стр. 297.

259

Otto Bauer: Die Natinalitätfrage und die Sozialdemokratie, стр. 135.

260

См. F. Tönnies: Gemeinschaft und Gesellschaft. Grundbegriffe der reinen Soziologie [Ф. Тённис. Общность и общество. Основы чистой социологии] (1881), новое издание Берлин, 1922, стр. 8 и след.

261

И. В. Сталин. Марксизм и национальный вопрос. Сочинения, т. 2, 301.

262

См. об этом также: Alfred Kosing: Nation in Geschichte und Gegenwart [А. Козинг. Нация в истории и современности], Берлин, 1976.

263

Написано по-русски. — Прим. переводчика.

264

И. В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. Сочинения, т. 11, стр. 334.

265

И. В. Сталин. Марксизм и национальный вопрос. Сочинения, т. 2, 303.

266

И. В. Сталин. Национальный вопрос и ленинизм. Сочинения, т. 11, стр. 339.

267

Там же, стр. 340–341.

268

Там же, стр. 339.

269

Viktor Stern: Stalin als Philosoph [Сталин как философ], Берлин, 1949, стр. 21.

270

Там же.

271

Думаю, что я достаточно хорошо знал Виктора Штерна, чтобы не сомневаться в его субъективной честности. Кроме того, я не забыл, как сам испытал это на себе и какое долгое время мне понадобилось, чтобы освободиться от «идолов сталинского культа».

272

И. В. Сталин. О диалектическом и историческом материализме. Сочинения, т. 14, стр. 255.

273

Там же, стр. 259.

274

Там же, стр. 267.

275

Там же, стр. 267–268.

276

Там же, стр. 271.

277

И. В. Сталин. Вопросы языкознания. Сочинения, т. 16, стр. 123.

278

Прим. переводчика: Автор выражается не совсем точно, из его текста можно подумать, что Вавилов был репрессирован после сессии ВАСХНИЛ 1948 года, однако он был репрессирован ранее (арестован в 1940, умер в 1943), хотя так же не без интриг и доносов со стороны Лысенко и его сторонников и не без одобрения Сталина.

279

Там же, стр. 120.

280

Там же, стр. 122.

281

И. В. Сталин. Отчётный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. Сочинения, т. 13, стр. 366.

282

И. В. Сталин. Экономические проблемы социализма в СССР. Сочинения, т. 16, стр. 154.

283

Там же, стр. 156.

284

Там же, стр. 159.

285

Там же, стр. 216.

286

Там же, стр. 164.

287

Прим. переводчика.: см. там же и далее.

288

Прим. переводчика: Там же, стр. 223.

289

Там же, стр. 223.

290

Заключительное слово Г. М. Маленкова на июльском (1953) Пленуме ЦК КПСС. См. И. В. Сталин. Сочинения, т. 16, стр. 374–375.

291

И. В. Сталин. Экономические проблемы социализма в СССР. Сочинения, т. 16, стр. 174.

292

Там же, стр. 175.

293

Прим. переводчика: Речь идёт о партийном гимне СЕПГ, «Песне партии», начинавшемся словами «Партия всегда права».

294

К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч., изд. 2, т. 19, стр. 27.

295

Там же, стр. 18.

296

Там же, стр. 19.

297

Там же, стр. 20.

298

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 33, стр. 86.

299

Там же.

300

Там же, стр. 88.

301

Там же, стр. 89.

302

Там же, стр. 90–91.

303

Там же, стр. 92.

304

Там же, стр. 95.

305

Там же, стр. 96.

306

Там же, стр. 102.